— Ты деньги куда дел? — спросила Ульяна так, будто не спрашивала, а констатировала факт смерти.
Виктор даже не сразу понял, что вопрос адресован ему. Он сидел на краю дивана, листал телефон, в одной носке, второй валялся под столом.
— Какие деньги? — не поднимая глаз.
— Те, которые были на карте утром. Семьдесят восемь тысяч. Сейчас — ноль.
Он усмехнулся, коротко, криво.
— Ты опять считаешь?
— Я не считаю. Я вижу, — она стояла в дверях комнаты, не заходя, как будто боялась испачкаться. — Я зашла в приложение. Это теперь мой утренний ритуал.
— Уля, не начинай, — он наконец посмотрел на неё. — Двадцать первое декабря. У людей нервы, конец года.
— У людей работа, — ответила она. — А у тебя списания. Такси. Магазины. Переводы наличными.
— Мне надо было отвлечься.
— От чего? — она даже голос не повысила. — От дивана?
Он встал, прошёлся мимо, нарочито задел плечом.
— Ты меня сейчас унижаешь.
— Нет. Я просто задаю вопрос.
— Ты всегда так. Сначала вопрос, потом допрос, — он махнул рукой. — Я мужчина, в конце концов. Я не обязан отчитываться.
— Обязан, если живёшь за мой счёт.
Слова упали между ними тяжёлые, без возможности сделать вид, что не услышал.
Раньше она так не говорила. Раньше она вообще много чего не говорила — берегла, сглаживала, переносила на потом. Потом растянулось на полгода.
Кухня была холодная, светлая, аккуратная — её территория. Она туда ушла, включила чайник, как будто это могло вернуть разговор в бытовое русло.
Виктор пришёл следом.
— Ты стала другой, — сказал он уже тише. — Раньше ты верила.
— Раньше ты вставал по утрам, — не оборачиваясь. — И выходил из дома не только за доставкой.
— У меня сложный этап.
— У тебя хронический, — она повернулась. — Сколько?
— Что сколько?
— Сколько ты собирался мне не говорить?
Он помолчал. Потом сел за стол, сцепил пальцы.
— Четыреста.
— Чего? — она даже не сразу поняла.
— Тысяч. Мне нужен старт. Я всё продумал. После праздников рынок оживёт.
— Ты коммуналку когда последний раз платил?
— Причём тут коммуналка?
— При том, что ты живёшь в квартире, где за всё плачу я. И просишь почти полмиллиона на «старт», — она вдруг устала говорить. — Ты хоть сам слышишь, как это звучит?
— Ты не даёшь мне развернуться! — он повысил голос. — Ты давишь! С таким контролем у меня ничего не получится!
— У тебя и без контроля не получается.
Он ударил ладонью по столу. Чайник вскипел и щёлкнул, будто поставил точку.
— Если ты сейчас откажешь, — сказал он медленно, — значит, ты против меня.
— Нет, — Ульяна взяла кружку, руки у неё не дрожали. — Я против вранья.
Он смотрел на неё долго, с новым выражением — обиженным и злым одновременно. Она вдруг ясно увидела: он не боится её потерять. Он боится потерять удобство.
Вечером квартира наполнилась запахами мандаринов — она купила по дороге, по привычке. Они лежали в вазе, как декорация к чужому празднику.
— Давай поговорим спокойно, — начал Виктор, когда она сняла пальто. — Без наездов.
— Говори.
— Мне правда тяжело. Ты не представляешь, как это — чувствовать себя никем.
— Представляю, — ответила она. — Я так чувствовала себя рядом с тобой последний год.
Он замолчал. Потом усмехнулся.
— Ты всё решила.
— Я ничего не решала, — сказала она. — Я просто перестала закрывать глаза.
Двадцать девятое декабря пришло внезапно, без ощущения ожидания. В доме не было суеты, только напряжение, от которого звенели уши.
— Ты долго ещё будешь делать вид, что меня нет? — Виктор стоял в дверях кухни, одетый, с ключами в руке.
— Я не делаю вид, — она резала яблоко. — Я просто занята.
— Отлично. Значит, я теперь лишний.
— Ты сам себя таким сделал.
— Скажи прямо, — он подошёл ближе. — Ты меня выгоняешь?
Она подняла глаза. В этот момент всё стало удивительно простым.
— Да.
Он отступил на шаг, как будто получил пощёчину.
— Ты не имеешь права. Мы семья.
— Семья — это когда двое, — ответила она. — А у нас давно один.
Он ещё что-то говорил, пытался шутить, потом злиться, потом снова просить. Она слушала как сквозь стекло.
Когда он начал собирать вещи, она ушла в спальню и села на край кровати. В голове было пусто и ясно.
Дверь закрылась без звука.
Ульяна посмотрела на телефон, на список расходов, на даты, и впервые не почувствовала паники.
— Хватит, — сказала она вслух.
И в этот момент раздался звонок в дверь.
Звонок в дверь был короткий, нервный, как будто нажали и тут же передумали.
Ульяна встала не сразу. В голове мелькнуло раздражение — не страх, не надежда, именно раздражение. Она знала, кто это. Виктор всегда так звонил, когда хотел выглядеть случайным.
— Я забыл зарядку, — сказал он с порога, не здороваясь. — И документы.
— Документы лежат в ящике, — спокойно ответила она. — Зарядку возьми и уходи.
Он прошёл в квартиру, будто всё ещё имел на это право. Огляделся — оценивающе, с этой своей привычкой присваивать взглядом.
— Ты даже не плачешь, — заметил он.
— А должна?
— Обычно в таких местах женщины плачут.
— Я плакала раньше. Когда ты не видел.
Он замолчал, полез в ящик, начал рыться дольше, чем нужно. Тянул время.
— Уля, — сказал он наконец, — ты совершаешь ошибку.
— Возможно.
— Ты думаешь, тебе станет легче? Останешься одна, бизнес, работа, пустая квартира…
— Пустая — это когда в ней живёт ложь, — перебила она. — А сейчас она просто тихая.
Он фыркнул.
— Ты всегда всё красиво формулировала. Только жизнь — не текст.
— Именно. Поэтому я и перестала переписывать её за тебя.
Он вышел, не хлопнув дверью. И снова тишина. На этот раз окончательная.
Тридцать первое декабря прошло без традиций. Ульяна выключила телевизор ещё днём — не хотела чужих голосов. Приготовила себе простой ужин, села у окна, смотрела, как в соседнем доме дети тащат ёлку, как кто-то ругается на парковке, как жизнь продолжается без оглядки на её личную драму.
Сообщения от Виктора сыпались одно за другим.
Я всё понял.
Дай шанс.
Я без тебя никто.
Она читала и не отвечала. Не из жестокости — из ясности. Наконец-то стало понятно, что именно не так: он всегда делал её ответственной за своё существование.
В полночь она подняла бокал с водой.
— За честность, — сказала тихо.
После праздников жизнь не рухнула, как он обещал. Она, наоборот, собралась. Встала в рабочий ритм, разобрала счета, закрыла долги, которые тянулись хвостом из-за его «периодов».
Развод прошёл быстро. Виктор не спорил — ему было нечего требовать. На последнем заседании он выглядел уставшим, постаревшим.
— Ты довольна? — спросил он в коридоре суда.
— Я спокойна, — ответила она.
Это оказалось точнее.
Марина, подруга, сказала по телефону:
— Ты будто легче стала. Моложе.
— Я просто перестала тащить взрослого человека, — усмехнулась Ульяна.
Про Виктора она узнала позже, случайно. Живёт у матери. Работает. Всё жалуется — теперь уже ей. Схема та же, только слушатель другой.
В один из январских вечеров Ульяна закрыла салон, выключила свет, посмотрела в окно. Город жил, как жил. Никто не рухнул без её брака.
— Я больше никому ничего не должна, — сказала она себе.
И впервые за долгое время улыбнулась — не осторожно, а по-настоящему.
Конец.