— Ты с ума сошла, если думаешь, что это не обсуждается, — голос Максима был непривычно жёстким, чужим, будто он репетировал его заранее. — Мы уже почти всё решили.
— Мы? — Алина даже не сразу сняла ботинки, так и стояла в прихожей, с мокрыми подолами джинсов, с сумкой, врезавшейся в плечо. — Это кто именно? Ты и кто ещё?
— Не начинай, — он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. — День был тяжёлый, давай без сцен.
— А давай, — спокойно сказала она. — Я как раз люблю ясность. Кто именно решил что-то за моей спиной?
Из кухни донеслось характерное покашливание, которое Алина знала наизусть. Людмила Петровна появилась в дверях, как всегда — собранная, аккуратная, с выражением лица человека, который пришёл не в гости, а по делу.
— Алина, ты не кипятись, — сказала она тоном воспитательницы. — Взрослые люди иногда обсуждают важные вещи без лишних эмоций.
— В моей квартире, — уточнила Алина, медленно. — Мои взрослые вещи. Без меня.
Максим дёрнул плечом.
— Ты опять за своё. Какая разница, где обсуждать? Мы же семья.
— Семья — это когда говорят напрямую, — ответила она. — А не когда я прихожу домой и вижу на столе документы.
Она прошла в комнату и положила ладонь на стопку бумаг. Всё было разложено аккуратно, по-деловому: расчёты, распечатки, таблицы.
— Это что? — спросила она, хотя прекрасно видела, что именно.
Максим отвёл глаза.
— Просто прикидки.
— Прикидки чего?
Людмила Петровна шагнула вперёд, взяла инициативу на себя, как делала всегда.
— Алина, ты же умная девочка. Пора думать шире. У Максима есть идея, хорошая, перспективная. Но без стартовых средств сейчас никуда.
— И стартовые средства — это моя квартира, — кивнула Алина. — Логично. Очень семейно.
— Не утрируй, — поморщился Максим. — Никто её не отбирает. Просто временно задействуем актив.
— Актив, — повторила она. — Я, значит, актив.
— Ну не ты, а жильё, — он запутался, начал раздражаться. — Ты всё воспринимаешь слишком лично.
— Потому что это и есть личное, — Алина посмотрела ему прямо в лицо. — Это единственное, что у меня есть. И ты это знаешь.
— Мы всё вернём, — вмешалась Людмила Петровна. — Максим не первый день в бизнесе.
Алина усмехнулась.
— Он ни одного дня в нём не был, Людмила Петровна. Он был в разговорах. В планах. В вечных «вот-вот».
— Не смей так говорить о моём сыне, — резко сказала та. — Ты вообще последнее время слишком много себе позволяешь.
— Потому что раньше я слишком много молчала, — ответила Алина. — И вы к этому привыкли.
Максим сел на край дивана, обхватил голову руками.
— Ну вот, опять. Вместо поддержки — допрос. Я и так на нервах.
— А ты подумал, на чьих нервах ты живёшь? — спросила она. — Или это не считается?
Он поднял на неё усталые глаза.
— Мне просто нужна твоя вера. Чтобы ты была рядом.
— Я рядом, — сказала Алина. — Но не вместо тебя. И не под вами.
Людмила Петровна фыркнула.
— Вот и вылезло. Современная женщина. Всё «моё», да «я». А семья — это уступки.
— Я уступала, — спокойно сказала Алина. — Когда вы приходили без звонка. Когда решали, как нам жить. Когда обсуждали наши деньги. Сегодня — нет.
В комнате повисла тишина, тяжёлая, как мокрое пальто, которое некуда повесить. Где-то за окном гудела электричка, и этот звук вдруг показался Алине единственным честным во всём происходящем.
— Ты ставишь меня перед выбором, — сказал Максим глухо.
— Нет, — покачала головой она. — Я просто перестаю делать вид, что его нет.
— И что ты предлагаешь? — вмешалась Людмила Петровна. — Чтобы он всё бросил? Ради твоих страхов?
Алина посмотрела на неё внимательно, почти с интересом.
— Я предлагаю, чтобы он стал взрослым. Но это, как я понимаю, не входит в планы.
Максим резко встал.
— Хватит! — повысил он голос. — Я не хочу, чтобы вы так разговаривали.
— Вы — это кто? — тихо спросила Алина.
Он не ответил.
И в этом молчании она вдруг отчётливо поняла: всё, что она считала браком, было временным соглашением, где её подпись давно подделали.
— Мне нужно время, — наконец сказал Максим. — Я поеду к маме. Остынем.
— Конечно, — кивнула Алина. — Там у вас это хорошо получается.
Людмила Петровна поджала губы, взяла сумку.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила она на выходе. — Таких, как мой сын, на дороге не валяются.
— Я знаю, — ответила Алина. — Они обычно крепко держатся за руку матери.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Алина осталась одна. Она медленно прошла по квартире, как по чужой, впервые замечая, сколько здесь следов не её жизни. Чужие решения всегда пахнут одинаково — страхом и уверенностью в своей правоте.
Телефон завибрировал на столе.
На экране высветилось имя Максима.
Алина смотрела на него несколько секунд, а потом нажала принять.
— Говори, — сказала она.
— Я сейчас у мамы, — начал Максим так, будто это всё объясняло. — Мы поговорили. Спокойно.
— Мы — это кто? — Алина присела на подоконник, глядя, как во дворе кто-то безуспешно пытается завести старую машину.
— Ну… я и она, — замялся он. — Алин, ты сегодня была слишком резкой. Можно же было без ультиматумов.
— Я не ставила ультиматумы, — ответила она. — Я обозначила реальность. Это разные вещи.
— Ты всё воспринимаешь как нападение, — он говорил быстрее, будто боялся пауз. — Мама просто хочет помочь. Она переживает за нас.
— За вас, — тихо повторила Алина. — Не за меня.
Он вздохнул.
— Ну зачем ты так делишь? Мы же одно целое.
— Нет, Максим, — сказала она спокойно. — Мы давно не одно целое. Ты просто этого не замечал, потому что тебе было удобно.
Повисла пауза. Она слышала в трубке приглушённые голоса, звук телевизора, знакомую до боли интонацию Людмилы Петровны — как фон, как шум, в котором Максим жил годами.
— Алин, — наконец сказал он, — давай хотя бы Новый год нормально встретим. Без выяснений. Потом всё обсудим.
— Потом — это когда? — спросила она. — Когда вы с мамой окончательно решите, что делать с моей жизнью?
— Ты опять всё переворачиваешь…
— Нет, — перебила Алина. — Я впервые ничего не переворачиваю. Я смотрю прямо.
Он замолчал. И в этом молчании было больше правды, чем во всех его объяснениях.
— Ты же меня любишь, — выдал он наконец.
Алина закрыла глаза.
— Я любила образ, — сказала она. — Мужчину, который берёт ответственность. Который говорит «я решил», а не «мы посоветовались». Сейчас этого нет.
— Ты хочешь сказать, что всё? — в его голосе появился страх. Не потерять её — потерять привычный порядок.
— Я хочу сказать, что так, как было, больше не будет, — ответила она. — А как будет — ты пока не знаешь. И я тоже.
— Мама считает, ты перегибаешь, — быстро добавил он, будто это был аргумент.
— А ты что считаешь, Максим? — спросила Алина. — Только честно. Без подсказок.
Он молчал слишком долго.
— Мне нужно время, — наконец сказал он.
— Мне — нет, — ответила она. — Завтра приезжай, забери свои вещи.
— Ты серьёзно? — его голос дрогнул.
— Абсолютно.
— Алин…
— Всё, Максим. Я устала быть приложением к вашей семье.
Она отключила вызов и положила телефон экраном вниз. Руки у неё не дрожали. Было странное, непривычное ощущение пустоты, но не той, что пугает, а той, где наконец можно дышать.
Он приехал на следующий день днём. Не один.
— Ты издеваешься? — спросила Алина, открыв дверь и увидев за его спиной Людмилу Петровну.
— Я должна проследить, чтобы он ничего не забыл, — сказала та с холодной вежливостью. — И чтобы потом не было разговоров.
— Проходите, — Алина отступила в сторону. — Забирайте всё. До последней мелочи.
Максим метался по комнате, складывал вещи в сумки, путался. Было видно, что он до последнего надеялся на другой сценарий — на слёзы, уговоры, на привычное женское «ладно».
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он, не поднимая глаз.
— Я тоже, — ответила Алина. — Но я хотела честно.
Людмила Петровна осматривала квартиру цепким взглядом.
— Останешься одна, — сказала она почти сочувственно. — Потом поймёшь, как это тяжело.
— Я уже понимаю, — спокойно ответила Алина. — Тяжело — это жить втроём, когда ты об этом не договаривалась.
— Гордая слишком, — усмехнулась свекровь. — Такие потом плачут.
— А такие, как вы, — ответила Алина, — потом удивляются, почему сын так и не стал взрослым.
Максим застыл с сумкой в руках.
— Может, ещё можно всё исправить? — спросил он тихо.
Она посмотрела на него внимательно. И вдруг увидела не мужа, не любовь, а усталого мальчика, который всю жизнь прятался за спиной матери и называл это заботой.
— Нельзя исправить то, чего не было, — сказала она. — У нас не было партнёрства. Было удобство.
Он кивнул. И это кивание было прощанием.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Алина прошла в комнату, села на диван. В квартире было непривычно тихо, но эта тишина не давила. За окном суетился двор, кто-то смеялся, кто-то ругался — жизнь шла, не спрашивая разрешения.
Новый год она встретила одна. Без лишних слов, без чужих ожиданий. Просто сидела, смотрела на огоньки и впервые за долгое время не чувствовала вины за собственный выбор.
Через несколько недель знакомая сказала как бы между делом:
— Слышала, у Максима ничего не вышло. Денег нет. Мама теперь ему новую невесту подыскивает. По своим меркам.
Алина улыбнулась.
— Пусть ищет, — сказала она. — Я свою нашла.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне и вдруг поняла: иногда конец — это не потеря. Это возвращение к себе.
Конец.