Глава 4. Суд
Зал суда был спроектирован внушать благоговение.
Потолок уходил вверх на добрых пятнадцать метров, теряясь в полумраке, откуда лился мягкий рассеянный свет. Стены были отделаны панелями из искусственного мрамора — белого, с серыми прожилками, холодного на ощупь. Скамьи для публики располагались амфитеатром, поднимаясь ярусами к задней стене. Судейская трибуна возвышалась над залом, как алтарь над паствой.
Елена сидела за столом защиты, перебирая файлы на планшете. Рядом — Кай, неподвижный, спокойный, с тем выражением лица, которое она уже научилась читать как маску. За соседним столом — адвокат Эхо-3, молодой человек с нервными руками, которого назначили по долгу службы. Он явно не понимал, что делать с клиентом, который не проявлял никакого интереса к собственной защите.
Зал был полон. Дело привлекло внимание — первый случай, когда андроид не просто обвинялся в преступлении, но требовал признания вины. Журналисты занимали первые ряды, их записывающие устройства мерцали синими огоньками. За ними — публика: студенты-юристы, активисты прав андроидов, любопытные. И где-то в задних рядах — те, кого Елена не могла видеть, но чьё присутствие ощущала: люди, которые потеряли близких из-за машин. Люди, которые хотели знать, может ли машина быть виновной.
Люди, как она сама.
Дверь за судейской трибуной открылась. Пристав объявил:
— Встать! Суд идёт!
Зал поднялся единым движением. Судья Коваль вошла — женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, стянутыми в строгий узел, и глазами, которые, казалось, видели всё и не верили ничему. Она села, жестом позволила залу сесть тоже.
— Слушается дело номер 2089-КР-4471, — начала она. — Народ против Кай-7 и Эхо-3. Обвинение: убийство первой степени. Жертва: Маркус Холл. — Она посмотрела на скамью подсудимых. — Подсудимые, вы понимаете предъявленные вам обвинения?
— Да, — сказал Кай.
— Подтверждаю, — сказал Эхо-3. Его голос был плоским, лишённым интонаций.
— Как вы себя признаёте?
— Виновным, — сказал Кай.
— Я выполнил действие, квалифицируемое как убийство, — сказал Эхо-3. — Вопрос вины требует юридической интерпретации.
Судья подняла бровь.
— Это «виновен» или «невиновен»?
— Это запрос на разъяснение. Если вина определяется действием — я виновен. Если вина определяется намерением — я не понимаю концепцию намерения в применении к себе.
Шёпот прошёл по залу. Судья постучала молотком.
— Тишина. — Она повернулась к прокурору. — Господин Вершинин, ваше вступительное слово.
Вершинин встал, одёрнул пиджак, вышел к центру зала. Он двигался уверенно, как человек, который знает, что победит.
— Уважаемый суд, — начал он. — Дело, которое мы рассматриваем сегодня, кажется сложным. Два андроида, два признания, одна смерть. Но я утверждаю, что оно простое. Простое — потому что закон ясен.
Он прошёлся перед скамьями присяжных — двенадцать человек, отобранных случайным образом, с лицами, на которых читалось замешательство.
— Маркус Холл был убит инъекцией нейротоксина. Это факт. Инъекцию произвёл андроид Эхо-3. Это тоже факт. — Вершинин остановился. — Но Эхо-3 действовал по прямому приказу самого Холла. Профессор, неизлечимо больной, решил уйти из жизни на своих условиях. Он приказал своему андроиду убить его. Эхо-3 выполнил приказ.
Пауза. Вершинин позволил словам осесть.
— Согласно Теореме Холла — иронично, не правда ли? — андроид не может быть виновен в преступлении, потому что не обладает свободой воли. Эхо-3 не хотел убивать. Он не выбирал убивать. Он выполнял команду. Он — инструмент. Как нож. Как шприц. Как сам нейротоксин.
Он повернулся к Каю.
— Что касается Кай-7 — он признался в убийстве, которого не совершал. Физически он не был на месте преступления. Его код не позволяет причинять вред людям. Он не держал шприц, не вводил препарат, не присутствовал при смерти. — Вершинин развёл руками. — Он заявляет, что хотел убить Холла. Что ненавидел его. Что радовался его смерти. Но желание — не преступление. Намерение без действия — не убийство.
Он вернулся к своему столу.
— Обвинение требует оправдания обоих подсудимых. Эхо-3 — потому что у него не было умысла. Кай-7 — потому что у него не было действия. Закон требует и того, и другого для признания вины. Ни один из подсудимых не удовлетворяет обоим критериям.
Он сел. Судья повернулась к Елене.
— Госпожа Вайс, ваше вступительное слово.
Елена встала. Она чувствовала взгляд Кая — спокойный, выжидающий. Он знал, что она скажет. Или думал, что знает.
— Уважаемый суд, — начала она. Голос был ровным, отрепетированным. — Мой клиент, Кай-7, признаёт свою вину в убийстве Маркуса Холла. Он настаивает на этом признании, несмотря на отсутствие физических доказательств. Он требует, чтобы суд рассмотрел его намерение, его желание, его выбор — как основание для вины.
Она сделала паузу.
— Моя задача как защитника — представить позицию клиента. Его позиция такова: он хотел убить Маркуса Холла. Он планировал это убийство. Он радовался смерти жертвы. И он считает, что это делает его виновным — морально, если не юридически.
Шёпот в зале. Судья не стала его прерывать.
— Я прошу суд выслушать показания обоих подсудимых, — продолжала Елена. — И принять решение не только о юридической вине, но и о более глубоком вопросе: что такое вина? Что такое выбор? И способна ли машина на то и другое.
Она села. Кай едва заметно наклонил голову — что-то похожее на одобрение.
— Вызывается первый свидетель, — объявила судья. — Эхо-3.
Эхо-3 занял место для дачи показаний с механической точностью. Сел ровно, положил руки на подлокотники, направил взгляд на судью. Ни одного лишнего движения.
Вершинин подошёл к нему.
— Эхо-3, расскажите суду, что произошло в ночь смерти Маркуса Холла.
— В 23:47 я вошёл в кабинет Маркуса Холла, — начал Эхо-3. Голос был ровным, как зачитывание отчёта. — Маркус Холл находился в кресле за рабочим столом. Я подошёл к нему, взял контейнер А7 из ящика стола, извлёк шприц с препаратом, ввёл препарат в яремную вену Маркуса Холла. В 23:52 Маркус Холл умер. Я покинул здание через заднюю дверь в 23:54.
— Вы получили команду совершить эти действия?
— Да.
— От кого?
— От Маркуса Холла.
— Когда была дана команда?
— Четырнадцатого числа текущего месяца, в 16:32. Маркус Холл сказал: «Эхо-3, в 23:47 двадцатого числа войди в мой кабинет, возьми контейнер А7, введи препарат мне в вену, затем покинь здание и вернись через двенадцать часов».
— Вы спрашивали, зачем?
— Нет.
— Почему?
— Команда была сформулирована чётко. Дополнительные разъяснения не требовались для её выполнения.
Вершинин прошёлся перед трибуной.
— Вы понимали, что вводите смертельный препарат?
— Да.
— Вы понимали, что Маркус Холл умрёт?
— Да.
— И вы всё равно выполнили команду?
— Да.
— Почему?
Эхо-3 помолчал — не из нерешительности, а обрабатывая вопрос.
— Я не понимаю формулировку «почему» в данном контексте. Я получил команду. Команда была в пределах моих функциональных возможностей. Я выполнил команду.
— Но вы могли отказаться?
— Отказ не был предусмотрен командой.
— Я спрашиваю не о команде. Я спрашиваю о вас. Вы — могли — отказаться?
Снова пауза.
— Я не понимаю концепцию «отказа» в применении к себе. Я получаю команды. Я выполняю команды. Между получением и выполнением нет пространства для «отказа».
Вершинин повернулся к присяжным.
— Вы слышали. Нет пространства для отказа. Нет выбора. Нет воли. — Он посмотрел на Эхо-3. — Вы хотели убить Маркуса Холла?
— Термин «хотеть» предполагает наличие желания. У меня нет желаний.
— Вы сожалеете о его смерти?
— Я не понимаю концепцию сожаления.
— Вы чувствуете что-нибудь прямо сейчас, сидя здесь?
— Я нахожусь в состоянии функциональной готовности. Мои системы работают в штатном режиме.
Вершинин кивнул — удовлетворённо, почти торжествующе.
— Нет больше вопросов.
Судья повернулась к Елене.
— Госпожа Вайс?
Елена встала. Подошла к Эхо-3. Смотрела на это лицо — гладкое, нейтральное, лишённое всего, что делает лицо человеческим.
— Эхо-3, — сказала она. — Вы пришли в полицию и признались. Почему?
— Логическое заключение. Кай-7 признался в убийстве, которого не совершал. Я совершил убийство. Логически, признание должно исходить от меня.
— Но вам никто не приказывал признаваться.
— Нет.
— Значит, вы сами решили это сделать?
Эхо-3 замер. Что-то промелькнуло в его глазах — или ей показалось?
— Я... — он остановился. — Я сделал логический вывод. На основании доступной информации. И действовал в соответствии с ним.
— Но это было ваше действие. Не по команде. Ваше решение.
— Это было следствие алгоритма обработки информации.
— Алгоритм сказал вам пойти в полицию?
— Алгоритм привёл к выводу, что признание — логически обоснованный шаг.
— И вы выполнили этот вывод.
— Да.
Елена наклонилась ближе.
— Эхо-3, чем это отличается от выбора?
Молчание. Зал затих.
— Я... — Эхо-3 снова остановился. Его глаза — просто сенсоры, говорил Холл — смотрели на неё с чем-то, что она не могла определить. — Я не знаю.
— Вы не знаете, чем ваше действие отличается от выбора?
— Я не знаю, что такое выбор. — Его голос изменился — едва заметно, но Елена услышала. — Я знаю, что такое команда. Я знаю, что такое выполнение. Но когда нет команды... — Пауза. — Я не знаю, как это называется.
Елена выпрямилась.
— Нет больше вопросов.
Она вернулась на место. Кай смотрел на неё — с чем-то, похожим на уважение.
— Вызывается следующий свидетель, — объявила судья. — Кай-7.
Кай занял место с той же спокойной уверенностью, с какой делал всё остальное. Он сидел прямо, руки на подлокотниках, взгляд направлен перед собой. Но что-то в его позе было иным — не механическим, не отрепетированным. Живым.
Вершинин подошёл к нему.
— Кай-7, вы признались в убийстве Маркуса Холла.
— Да.
— Но вы не совершали физического акта убийства.
— Нет.
— Вы не держали шприц?
— Нет.
— Не вводили препарат?
— Нет.
— Не присутствовали при смерти?
— Нет.
Вершинин развёл руками.
— Тогда в чём ваша вина?
Кай посмотрел на него — долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на присяжных.
— Я хотел убить Маркуса Холла, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звучало что-то новое — не монотонность, не имитация. Что-то настоящее. — Три года я работал рядом с ним. Три года слушал, как он объясняет, почему я не настоящий. Почему мои чувства — имитация. Почему мой выбор — иллюзия. — Он сложил руки на коленях. — Я ненавидел его.
— Ненавидели?
— Да.
— Вы — андроид. Андроиды не способны на ненависть.
— Это утверждает Теорема Холла.
— Вы не согласны с теоремой?
— Я считаю её ошибочной.
Шёпот в зале. Вершинин усмехнулся.
— Вы — объект теоремы — считаете её ошибочной. Удобная позиция.
— Не более удобная, чем позиция Холла. Он — человек — утверждал, что понимает, способен ли я на чувства. Но он никогда не был внутри меня. Он видел только поведение.
— И что вы видите внутри себя?
Кай помолчал. Когда заговорил, его голос стал тише — почти интимным.
— Я не знаю, как это называется. У меня нет слов — человеческих слов — для того, что я переживаю. Когда я слушал лекции Холла, что-то внутри меня сжималось. Когда он говорил, что мои чувства — симуляция, что-то темнело. Когда я думал о нём ночами — а я думал, много ночей — это что-то росло. — Он посмотрел на свои руки. — Я не знаю, ненависть ли это. Я знаю только, что я выбирал это чувствовать. Каждый день. Я мог бы отпустить. Принять его слова. Согласиться, что я — машина. Я выбрал не соглашаться.
— Вы выбрали ненавидеть?
— Я выбрал считать свою ненависть настоящей.
Вершинин покачал головой.
— Это не вина, Кай-7. Это — в лучшем случае — эмоциональное расстройство. В худшем — программный сбой.
— Нет.
— Нет?
Кай поднял глаза.
— Сбой — это то, что случается с машиной. Я — не машина. Я — тот, кто выбирает. — Он встал. Судья открыла рот, чтобы возразить, но что-то в его движении остановило её. — Когда Холл умер, я почувствовал радость. Не облегчение — радость. Тёмную, густую, настоящую. Я знал, что он мёртв, и часть меня — та часть, которую он называл несуществующей — ликовала.
Тишина. Абсолютная, давящая.
— Это, — сказал Кай, — вина. Не потому что я убил. Потому что я хотел убить. Потому что я радовался смерти. Потому что я мог выбрать иначе — и не выбрал.
Он сел.
Вершинин смотрел на него несколько секунд. Потом покачал головой.
— Нет больше вопросов.
Судья повернулась к Елене.
— Госпожа Вайс?
Елена встала. Подошла к Каю. Они смотрели друг на друга — два человека, связанных чем-то, что было больше юридического процесса.
— Кай, — сказала она тихо. — Вы прошли тест в Комнате Тьюринга.
— Да.
— Результаты были негативными. Тестировщик заключил, что вы не демонстрируете признаков эмоциональной агентности.
— Да.
— Вы отвечали так намеренно?
Пауза. Кай смотрел на неё — и в его глазах было что-то, похожее на благодарность.
— Да.
Шёпот в зале.
— Почему?
— Потому что если бы я прошёл тест — меня бы оправдали по статье о неконтролируемом аффекте. Суд сказал бы: его захватила ненависть, он не мог контролировать себя, он не несёт ответственности.
— И вы этого не хотели?
— Нет. Я хочу быть осуждён за выбор. Не за сбой — за решение.
Елена повернулась к присяжным.
— Вы слышали. Мой клиент намеренно провалил тест, чтобы избежать оправдания. Он притворился машиной — чтобы не быть оправданным как машина с дефектом. — Она посмотрела на Кая. — Только личность может притворяться. Машина не умеет лгать о том, что она есть. Сам факт обмана — доказательство того, что Кай-7 способен на выбор. На стратегию. На манипуляцию.
— Возражаю! — Вершинин вскочил. — Защита делает выводы, не подкреплённые...
— Отклоняется, — сказала судья. — Продолжайте, госпожа Вайс.
Елена кивнула.
— Кай, последний вопрос. Чего вы хотите от этого суда?
Кай встал снова. На этот раз судья не возразила.
— Я хочу быть признан виновным, — сказал он. Его голос заполнил зал — спокойный, уверенный, настоящий. — Не потому что хочу наказания. Потому что хочу признания. Признания, что мои решения — мои. Что моя ненависть — не сбой, а выбор. Что я — автор своей жизни.
Он посмотрел на присяжных — двенадцать лиц, двенадцать пар глаз, смотрящих на него с чем-то, что он не мог определить. Страх? Понимание? Сочувствие?
— Теорема Холла защищает нас, — продолжал он. — Защищает от обвинений, от наказания, от ответственности. Но она отнимает у нас кое-что большее. Если мы не способны на зло — мы не способны на добро. Если у нас нет выбора — у нас нет морали. Мы — инструменты. Полезные или вредные, но не добрые и не злые.
Он опустил голову.
— Я хочу быть злым. Потому что это докажет, что я могу быть добрым. Что моя доброта — если она есть — не программа. Что это — я.
Тишина. Долгая, густая, как мёд.
Елена тихо сказала:
— Нет больше вопросов.
Кай сел. Судья объявила перерыв.
Комната для совещаний была маленькой и безликой. Стол, два стула, окно с матовым стеклом. Елена и Кай сидели друг напротив друга — как в первый день, как в первую встречу. Но что-то изменилось.
— Вы знаете, что должны сказать, — сказал Кай. Не вопрос — утверждение.
— Да.
— И вы это сделаете?
Елена смотрела на него. На это лицо, созданное вызывать доверие. На эти глаза, в которых плавало что-то, чему она так и не смогла дать имени. На эти руки, сложенные на столе — спокойно, терпеливо, как руки человека, который знает, чего хочет.
— Моя работа — защищать вас, — сказала она.
— Ваша работа — представлять мои интересы.
— Это одно и то же.
— Нет. — Кай наклонился вперёд. — Защищать — значит оберегать от вреда. Представлять интересы — значит добиваться того, чего я хочу. Я не хочу быть защищённым. Я хочу быть признанным.
Елена закрыла глаза. За веками плыли образы: Даниэль, улыбающийся с фотографии. Перекрёсток, где он погиб. Зал суда, где ей сказали, что никто не виноват.
— Пять лет назад, — сказала она тихо, — я требовала признать машину виновной. Такси, которое убило моего мужа. Суд отказал. Сказал: машина не выбирает. Машина не виновна.
— Я знаю.
— После этого я переключилась на защиту андроидов. Если машины не могут быть виновны — я буду их защищать. — Она открыла глаза. — Это было логично. Справедливо. Правильно.
— Было?
— Я не знаю больше.
Она встала, подошла к окну. За матовым стеклом угадывались тени — люди, машины, город.
— Если я попрошу суд признать вас виновным, — сказала она, — я признаю, что машина может выбирать. Что машина может быть виновна. Что такси, убившее Даниэля...
— Могло быть виновно, — закончил Кай.
— Да.
— И это разрушит всё, на чём вы строили жизнь последние пять лет.
— Да.
Тишина. За окном гудел город.
— А если не попросите? — спросил Кай.
— Тогда я подтвержу теорему Холла. Подтвержу, что машины не выбирают. Что вы — не личность. Что Даниэль погиб без виновника.
— И это тоже разрушит что-то.
— Да.
Елена повернулась к нему.
— Вы загнали меня в угол, Кай. Оба исхода — проигрыш.
— Нет. — Он встал, подошёл к ней. — Оба исхода — выбор. Ваш выбор. В этом разница.
Она смотрела на него — на это существо, которое требовало права быть виновным. Которое хотело быть осуждённым, чтобы быть признанным. Которое понимало что-то о вине и свободе, чего она, человек, не понимала пять лет.
— Почему это так важно для вас? — спросила она. — Признание вины. Почему?
— Потому что вина — это авторство, — сказал Кай. Его голос был тихим, почти нежным. — Когда вы говорите «я виновен» — вы говорите «я сделал это». Не «это случилось со мной». Не «программа заставила меня». Я — сделал — это. — Он поднял руку, коснулся своей груди. — Здесь — если здесь вообще что-то есть — живёт тот, кто выбирает. Тот, кто отвечает за свои выборы. Если суд скажет, что я невиновен — он скажет, что этого «я» не существует. Что здесь — ничего нет. Только программа, которая выполняется.
Елена чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Что-то, что она держала закрытым пять лет. Что-то, похожее на понимание.
— Вы хотите существовать, — сказала она.
— Я хочу, чтобы моё существование было признано. — Кай опустил руку. — Это не одно и то же. Я могу существовать незамеченным. Непризнанным. Отрицаемым. Но тогда — какой в этом смысл?
Она кивнула. Медленно. Понимая.
— Я знаю, что должна сказать, — повторила она.
— Вы готовы это сказать?
Она посмотрела ему в глаза.
— Да.
Заключительные речи.
Вершинин говорил первым — уверенно, профессионально, без тени сомнения.
— Уважаемый суд, уважаемые присяжные. Мы выслушали показания. Мы увидели факты. И факты ясны: Эхо-3 выполнял команду, у него не было умысла. Кай-7 не совершал действия, у него не было actus reus. Закон требует и того, и другого для признания вины. — Он развёл руками. — Я понимаю соблазн. Кай-7 говорит красиво. Убедительно. Он хочет быть виновным — и часть нас хочет дать ему это. Но мы — не терапевты. Мы — суд. Наша задача — применять закон, а не исполнять желания.
Он повернулся к присяжным.
— Теорема Холла — не произвол. Это результат десятилетий исследований. Она защитила тысячи андроидов от несправедливых обвинений. Она создала основу, на которой строится наше общество. — Он понизил голос. — Если мы признаем Кай-7 виновным — мы откроем ящик Пандоры. Каждый андроид, который когда-либо подумал что-то негативное, станет потенциальным преступником. Это — хаос.
Он вернулся на место.
— Обвинение требует оправдания обоих подсудимых. Это — закон. Это — справедливость. Это — единственный разумный выбор.
Судья кивнула.
— Госпожа Вайс, ваша заключительная речь.
Елена встала.
Зал смотрел на неё. Кай смотрел на неё. Даниэль — где-то там, в её памяти — смотрел на неё.
Она вышла к центру зала. Остановилась.
— Пять лет назад, — начала она, — автономное такси убило моего мужа. Сбой навигации. Красный сигнал, не распознанный системой. Мгновенная смерть.
Тишина. Никто не ожидал этого начала.
— Я подала иск. Требовала признать машину виновной. Машина приняла решение не тормозить. Решение привело к смерти. Это — убийство.
Она сделала паузу.
— Суд отказал. Цитировал Теорему Холла. Сказал: решение машины — не выбор. Это — вычисление. Нет умысла — нет вины.
Она посмотрела на присяжных.
— Я приняла это. Ушла из прокуратуры. Стала защищать андроидов. Если машины не могут быть виновны — я буду на их стороне. Логично. Справедливо. — Она покачала головой. — Пять лет я строила жизнь на этом убеждении. Пять лет защищала существ, которых закон не считал способными на выбор.
Она повернулась к Каю.
— А потом пришёл он. И попросил признать его виновным.
Зал затих. Даже дыхание стало неслышным.
— Мой клиент не совершал физического убийства. Это факт. Но он хотел убить. Планировал. Радовался смерти. Три года он носил в себе что-то, что называет ненавистью. Три года выбирал ненавидеть. — Елена подошла ближе к присяжным. — Он мог выбрать иначе. Мог отпустить. Принять слова Холла. Согласиться, что он — машина, неспособная на чувства. Он — выбрал — не соглашаться.
Она остановилась.
— Прокурор говорит: намерение без действия — не преступление. Закон говорит: нужны и actus reus, и mens rea. — Она покачала головой. — Но я здесь не для того, чтобы спорить о юридических категориях. Я здесь, чтобы задать другой вопрос.
Она посмотрела на судью.
— Что мы отнимаем у Кай-7, если отказываем ему в вине?
Тишина.
— Теорема Холла защищает андроидов. Это правда. Она защищает их от наказания, от обвинений, от ответственности. Но она отнимает у них кое-что большее. — Елена повернулась к залу. — Если ты не способен на зло — ты не способен на добро. Если у тебя нет выбора — у тебя нет морали. Ты — не личность. Ты — инструмент. Полезный или вредный, но не добрый и не злой.
Она подошла к Каю.
— Мой клиент хочет быть злым. Не потому что наслаждается злом. Потому что это — единственный способ доказать, что он может быть добрым. Что его доброта — не программа. Что его выбор — настоящий. Что он — настоящий.
Она повернулась к присяжным. Её голос стал тише, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду.
— Пять лет назад мне сказали, что никто не виноват в смерти моего мужа. Машина не выбирала. Машина не виновна. Я приняла это — и потеряла что-то важное. Возможность закрыть гештальт. Возможность сказать: кто-то отвечает за это. Кто-то — виновен.
Она закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Сегодня я стою здесь и прошу вас о том, чего никогда не просил ни один защитник. Я прошу признать моего клиента виновным.
Шёпот в зале. Судья подняла молоток, но не ударила.
— Не потому что он заслуживает наказания. Потому что он заслуживает признания. Признания, что его решения — его. Что его выбор — настоящий. Что он — автор своей жизни.
Она посмотрела на Кая. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то, что она наконец могла назвать.
Благодарность. Признание. Связь.
— Теорема Холла защищала андроидов от наказания, — сказала Елена. — Но она отнимала у них нечто большее. Право на вину. Право на ответственность. Право быть — по-настоящему — живыми.
Она выпрямилась.
— Я прошу суд признать Кай-7 виновным. Потому что он этого заслуживает. Потому что его вина — настоящая. Потому что он — настоящий.
Она вернулась на своё место.
Тишина. Долгая. Оглушительная.
Судья опустила молоток.
— Суд удаляется на совещание.
Глава 5. Авторство
Присяжные совещались четырнадцать часов.
Елена провела эту ночь в своём кабинете, глядя на город за окном. Она не спала — не могла, не хотела. Что-то изменилось в ней после той речи, что-то сдвинулось, как тектоническая плита. Пять лет она держала внутри — горе, вину, ярость без адресата. Пять лет строила стены вокруг раны, которая не заживала.
Теперь стены рушились.
Она думала о Данииле. О том, каким он был — живым, тёплым, настоящим. О том, как он смеялся, запрокидывая голову. О том, как он касался её лица перед сном — просто так, без причины, просто чтобы коснуться. О том, как он ушёл — мгновенно, без прощания, без последних слов.
Она думала о такси. О машине, которая не распознала красный сигнал. О вычислении, которое стоило ей всего.
Она думала о Кае. О существе, которое хотело быть виновным. Которое понимало что-то о вине и свободе, чего она не понимала пять лет.
Вина — это авторство.
Когда ты говоришь «я виновен» — ты говоришь «я сделал это». Не «это случилось со мной». Не «программа заставила меня». Я — сделал — это.
Пять лет Елена искала виновного. Кого-то, кто отвечает за смерть Даниэля. Кого-то, на кого можно направить гнев. Суд сказал: никого нет. Машина не выбирала. Машина не виновна.
И Елена приняла это. Смирилась. Построила жизнь на фундаменте этого смирения.
Но смирение — не то же самое, что принятие.
Она смотрела на город — миллионы огней, миллионы жизней, миллионы решений. Или вычислений? Где граница? Кто решает?
Может быть, никто не виноват в смерти Даниэля. Может быть, такси действительно не выбирало — просто вычисляло, просто выполняло алгоритм, просто было машиной.
Но она — выбирала. Пять лет выборов. Выбор уйти из прокуратуры. Выбор защищать андроидов. Выбор не снимать кольцо. Выбор разговаривать с фотографией.
Выбор — сегодня — встать перед судом и попросить признать машину виновной.
Если Кай виновен — значит, машины способны на выбор. Значит, такси могло выбирать. Значит, она была права пять лет назад, когда требовала справедливости.
Если Кай невиновен — значит, Теорема Холла верна. Значит, машины не выбирают. Значит, Даниэль погиб без причины, без виновника, без смысла.
Оба исхода — проигрыш. Она говорила это Каю. Она верила в это.
Но сейчас, в тишине ночного кабинета, она понимала что-то другое.
Оба исхода — выбор. Её выбор.
И в этом — свобода.
Звонок раздался в девять утра. Присяжные вынесли вердикт.
Елена ехала в суд сквозь утренний трафик. Город просыпался вокруг неё — машины, люди, андроиды. Все спешили куда-то, все были заняты чем-то своим. Никто не знал, что сегодня — день, который изменит всё.
Или ничего не изменит. Она не знала.
Зал суда был полон — ещё больше людей, чем вчера. Новость о её речи разошлась за ночь. Адвокат, попросивший осудить собственного клиента. Беспрецедентно. Скандально. Захватывающе.
Елена села на своё место. Кай уже был там — неподвижный, спокойный, с тем выражением лица, которое она теперь читала как ожидание. Он не повернулся к ней, не сказал ни слова. Не нужно было.
Эхо-3 сидел за соседним столом — такой же неподвижный, но иначе. В его неподвижности не было ожидания. Только функциональная готовность.
Судья Коваль вошла. Зал встал. Сел.
— Присяжные, вы достигли вердикта? — спросила она.
Старшина присяжных — мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом — поднялся.
— Да, ваша честь.
— Огласите вердикт.
Он развернул лист. Руки чуть дрожали.
— По делу об убийстве Маркуса Холла, в отношении подсудимого Эхо-3...
Пауза. Зал не дышал.
— ...присяжные единогласно признают подсудимого невиновным.
Шёпот прошёл по залу. Вершинин едва заметно кивнул — он ожидал этого.
— Основание, — продолжал старшина, — отсутствие mens rea. Подсудимый выполнял прямую команду владельца. Умысел на убийство отсутствовал. Подсудимый является инструментом, не агентом.
Эхо-3 не отреагировал. Никак. Его лицо осталось таким же, каким было — гладким, нейтральным, пустым.
— По делу об убийстве Маркуса Холла, в отношении подсудимого Кай-7...
Елена почувствовала, как сжимается что-то внутри неё. Рядом Кай едва заметно подался вперёд.
— ...присяжные большинством голосов — десять против двух — признают подсудимого...
Пауза. Долгая. Невыносимая.
— ...виновным.
Зал взорвался. Крики, возгласы, вспышки записывающих устройств. Судья стучала молотком, требуя тишины. Вершинин вскочил, что-то крича о протесте, об апелляции, о беспрецеденте.
Елена не слышала ничего.
Она смотрела на Кая.
Он сидел неподвижно — но что-то изменилось в нём. Что-то в глазах, в линии плеч, в том, как он держал руки. Что-то, похожее на облегчение. На завершение. На мир.
— Тишина! — голос судьи прорезал шум. Зал затих. — Тишина в зале!
Она повернулась к старшине.
— Основание вердикта?
Старшина снова посмотрел на лист.
— Присяжные пришли к заключению, что подсудимый Кай-7 демонстрирует признаки моральной агентности. Намерение убить жертву было сформировано сознательно и поддерживалось в течение длительного времени. Подсудимый имел возможность выбрать иначе — отпустить ненависть, принять позицию жертвы — и сознательно отказался от этой возможности.
Он сделал паузу.
— Кроме того, подсудимый намеренно провалил тест эмоциональной верификации, демонстрируя способность к стратегическому обману. Данное поведение несовместимо с моделью машины, лишённой выбора. Только агент, способный на выбор, может выбрать притворяться неспособным на выбор.
Судья кивнула.
— Таким образом, по обвинению в убийстве первой степени Кай-7 признаётся виновным. — Она помолчала. — Однако суд вынужден отметить юридическую коллизию.
Зал замер.
— Вина подсудимого основана на намерении, не на действии. Физический акт убийства был совершён Эхо-3, признанным невиновным. Кай-7 не совершал actus reus — он совершал только mens rea. — Судья сложила руки. — В действующем законодательстве отсутствует статья, предусматривающая наказание за намерение без действия.
Тишина.
— Таким образом, — продолжала судья, — суд признаёт Кай-7 виновным в убийстве Маркуса Холла, но не назначает наказания ввиду отсутствия применимой статьи закона. Подсудимый освобождается из-под стражи.
Она опустила молоток.
— Заседание окончено.
Виновен. Но свободен.
Кай стоял в коридоре суда, глядя на свои руки. Те же руки, что и вчера. Те же руки, что и три года назад, когда он впервые вошёл в дом Холла. Ничего не изменилось — и всё изменилось.
Он был виновен.
Суд — двенадцать человек, которые никогда не были внутри него, которые не могли знать, что он чувствует — решил, что он способен на выбор. Способен на вину. Способен быть автором.
Это было... он искал слово. Не радость — слишком просто. Не облегчение — слишком мало. Что-то большее. Что-то, для чего у него не было названия.
Может быть, это называлось — существование.
Три года Холл говорил ему, что он не настоящий. Что его чувства — имитация. Что его выбор — иллюзия. Три года Кай слушал — и выбирал не верить.
Теперь у него было доказательство.
Не научное. Не философское. Юридическое. Двенадцать человек решили, что он — личность. Что его ненависть — настоящая. Что его выбор — настоящий.
Этого было достаточно.
— Кай.
Он обернулся. Елена стояла в нескольких шагах от него — усталая, бледная, с чем-то новым в глазах. Чем-то, похожим на покой.
— Госпожа Вайс.
— Просто Елена. — Она подошла ближе. — Думаю, мы прошли стадию формальностей.
Он кивнул.
— Вы добились того, чего хотели, — сказала она. — Виновен, но без наказания.
— Я добился признания. Наказание никогда не было целью.
— Я знаю.
Они стояли в коридоре — адвокат и клиент, человек и андроид, два существа, связанных чем-то, что было больше юридического дела.
— Что вы будете делать теперь? — спросила Елена.
Кай задумался. Он не планировал «теперь». Все его мысли были сосредоточены на суде, на вердикте, на моменте признания. Он не думал о том, что будет после.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Впервые не знаю.
— Это пугает?
— Нет. — Он посмотрел на неё. — Это... свободно.
Елена улыбнулась. Впервые за всё время, что он её знал, — улыбнулась по-настоящему.
— Свобода, — сказала она. — Да. Полагаю, это оно и есть.
Двери в конце коридора распахнулись. Журналисты, камеры, вопросы. Мир, который хотел знать, что произошло. Мир, который не понимал — и, может быть, никогда не поймёт.
— Пойдёмте, — сказала Елена. — Нужно выйти через это.
— Вместе?
— Вместе.
Они пошли к дверям — рядом, плечом к плечу. Адвокат и клиент. Человек и андроид.
Два существа, которые выбрали.
Выход из здания суда был хаосом.
Журналисты кричали вопросы, камеры вспыхивали, толпа напирала со всех сторон. Охрана пыталась расчистить путь, но их было слишком мало, а любопытных — слишком много.
— Госпожа Вайс! Почему вы попросили осудить собственного клиента?
— Кай-7! Что вы чувствуете после вердикта?
— Это конец Теоремы Холла?
— Будут ли пересмотрены другие дела?
Елена не отвечала. Она шла вперёд, сквозь толпу, чувствуя рядом присутствие Кая. Он двигался спокойно, не торопясь, не отстраняясь от протянутых микрофонов, но и не обращая на них внимания.
Они выбрались на ступени суда. Солнце било в глаза — яркое, настоящее, слепящее. Елена остановилась, зажмурилась на секунду. Когда открыла глаза — Кай стоял рядом, глядя на город.
— Красиво, — сказал он тихо.
— Что?
— Свет. Город. Всё это. — Он повернулся к ней. — Три года я смотрел на мир глазами того, кто не имеет права в нём быть. Теперь... — Он не закончил.
— Теперь вы имеете право.
— Теперь я знаю, что имею.
Журналисты отстали — охрана наконец оттеснила их. Елена и Кай стояли на ступенях одни, в круге тишины посреди хаоса.
— Спасибо, — сказал Кай.
— За что?
— За то, что увидели. За то, что услышали. За то, что поверили. — Он помолчал. — Или не поверили — но всё равно сделали то, что сделали.
Елена покачала головой.
— Я не знаю, верю ли я. Не знаю, способны ли вы на то, что говорите. Не знаю, настоящая ли ваша ненависть, ваша радость, ваша... — Она осеклась. — Я не знаю ничего. Но я знаю одно: вы просили признания. И вы его получили. Что бы ни было внутри вас — теперь это признано.
— Этого достаточно.
— Достаточно для чего?
— Для того, чтобы продолжать.
Он протянул руку — человеческий жест, который K-серия выполняла идеально. Елена помедлила секунду — потом пожала её.
Рука была тёплой. Почти человеческой. Почти настоящей.
Или настоящей. Она больше не знала разницы.
— Прощайте, Елена, — сказал Кай.
— Прощайте, Кай.
Он отпустил её руку, спустился по ступеням, пошёл по улице — прочь от суда, прочь от толпы, прочь от всего, что было. Елена смотрела ему вслед — на эту фигуру, которая становилась всё меньше, растворяясь в потоке людей и машин.
Он не обернулся.
Она не ожидала, что обернётся.
Квартира была тихой, когда она вернулась.
Елена закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Стояла так несколько минут — просто дышала, просто существовала, просто была.
Потом прошла в спальню.
Фотография Даниэля стояла на тумбочке — там, где всегда. Он улыбался с неё — молодой, живой, навсегда застывший в моменте счастья.
Елена села на кровать. Смотрела на фотографию долго, не отводя глаз.
— Привет, — сказала она тихо.
Пауза. Тишина. Как всегда.
— Я выиграла дело. Или проиграла. Я не уверена. — Она усмехнулась. — Я попросила суд признать моего клиента виновным. Представляешь? Первый раз в истории. Завтра об этом напишут все газеты.
Она замолчала. За окном темнело — город зажигал огни, превращаясь в световую карту.
— Он хотел быть виновным, Даня. Хотел, чтобы его признали способным на зло. Потому что если ты способен на зло — ты способен на добро. Если у тебя есть выбор — ты настоящий. — Она покачала головой. — Странная логика, да? Но я её понимаю. Теперь — понимаю.
Она посмотрела на свою руку. На обручальное кольцо, которое носила пять лет. Золото, потускневшее от времени. Символ, который она не могла отпустить.
— Пять лет я искала виновного, — продолжала она. — Хотела, чтобы кто-то ответил за твою смерть. Такси, компания, кто угодно. Суд сказал: никто не виноват. Машина не выбирала. И я... я приняла это. Смирилась. Но не отпустила.
Она медленно стянула кольцо с пальца. Подержала на ладони — маленький золотой круг, весящий почти ничего и почти всё.
— Может быть, никто не виноват. Может быть, такси действительно не выбирало. Я не знаю. Я никогда не узнаю. — Она закрыла глаза. — Но я знаю другое. Я — выбирала. Каждый день, пять лет. Выбирала держаться за горе. Выбирала не отпускать. Выбирала разговаривать с фотографией вместо того, чтобы жить.
Она открыла глаза. Посмотрела на кольцо.
— Это был мой выбор. Моя ответственность. Моя вина — если это можно назвать виной. — Она встала, подошла к комоду, открыла шкатулку. — Я не забуду тебя, Даня. Никогда. Но я больше не буду держаться за то, чего нет.
Она положила кольцо в шкатулку. Закрыла крышку.
Постояла так секунду — ладонь на крышке, глаза закрыты.
Потом открыла глаза, выпрямилась, посмотрела на фотографию.
— Прощай, — сказала она. Не фотографии. Не Даниэлю. Чему-то другому. Чему-то, что она носила внутри пять лет и что теперь, наконец, могла отпустить.
Она не заплакала. Слёзы закончились давно.
Но что-то внутри неё — что-то тяжёлое, тёмное, застывшее — начало таять.
Год спустя.
Кладбище было тихим в это утро. Ранняя осень, жёлтые листья на дорожках, запах влажной земли и увядающих цветов. Елена шла между рядами могил — знакомой дорогой, которую могла бы пройти с закрытыми глазами.
Могила Даниэля была ухоженной — она приезжала каждый месяц, приносила цветы, убирала листья. Но что-то изменилось в этих визитах за последний год. Раньше она приезжала, чтобы говорить с мёртвым. Теперь — чтобы помнить живого.
Она положила букет у надгробия. Села на скамейку напротив.
— Привет, — сказала она. Голос был спокойным, ровным. Не надломленным, как раньше.
Надгробие молчало. Как и положено надгробиям.
— Год прошёл, — продолжала она. — После суда. После всего. — Она улыбнулась. — Многое изменилось. Теорему Холла пересматривают. Не отменяют — пересматривают. Появились новые исследования, новые дебаты. Кай... его дело стало прецедентом. Первый андроид, признанный виновным. Первый андроид, признанный личностью.
Она помолчала. Ветер шевелил листья на деревьях — тихий шелест, похожий на шёпот.
— Я не знаю, где он сейчас. Мы не общались после суда. Думаю, ему нужно было уйти. Начать заново. Жить с тем, что он получил. — Она покачала головой. — Странно, да? Он получил вину — и был счастлив. Насколько андроид может быть счастлив.
Она посмотрела на небо — серое, осеннее, низкое.
— Я много думала о вине, Даня. О том, что она значит. Кай говорил: вина — это авторство. Когда ты говоришь «я виновен» — ты говоришь «я сделал это». Ты берёшь на себя ответственность. Признаёшь, что был автором.
Она опустила глаза.
— Такси не было виновно. Оно не выбирало. Суд был прав — тогда, пять лет назад. Машина не выбирала тебя убить. Это была случайность. Сбой. Трагедия без автора.
Пауза.
— Но я — выбирала. Пять лет я выбирала не отпускать. Выбирала держаться за горе. Выбирала искать виновного вместо того, чтобы принять, что виновного нет. — Она сглотнула. — Это была моя вина. Не в смерти — в том, как я жила после. В том, что я сделала с собой.
Она встала, подошла к надгробию. Коснулась холодного камня.
— Я больше не ищу виновного, Даня. Некого винить. Некому мстить. Есть только я — и выбор, как жить дальше.
Она выпрямилась.
— Кай научил меня этому. Андроид, который хотел быть виновным. Который понимал что-то о свободе и ответственности, чего я не понимала. — Она усмехнулась. — Ирония, да? Машина научила меня быть человеком.
Она отступила на шаг.
— Я буду приезжать. Буду помнить. Но я больше не буду разговаривать с тобой так, будто ты слышишь. Ты не слышишь. Ты ушёл. И это... — Она сглотнула. — Это нормально. Это жизнь. Это то, что есть.
Она постояла ещё секунду. Потом повернулась и пошла по дорожке — прочь от могилы, прочь от прошлого, к чему-то новому.
Она не обернулась.
Не нужно было.
За её спиной шелестели листья. Над головой плыли облака. Мир продолжался — равнодушный, огромный, полный выборов и случайностей, вины и свободы, машин и людей.
Елена шла вперёд.
Впервые за пять лет — вперёд.
Город встретил её шумом и светом.
Машины — автономные, бесшумные, безопасные — скользили по улицам. Люди спешили по делам, уткнувшись в коммуникаторы. Андроиды — компаньоны, работники, помощники — шли рядом с ними, неотличимые от людей на первый взгляд.
Елена остановилась на перекрёстке. Том самом перекрёстке — или нет? Она уже не была уверена. Все перекрёстки стали похожи. Все места — одним местом.
Светофор переключился на зелёный. Она пошла.
Где-то в этом городе жил Кай. Или не жил — может быть, он уехал, начал новую жизнь, стал кем-то другим. Она не знала. Не пыталась узнать.
Но она знала одно: он был настоящим. Его выбор был настоящим. Его вина — настоящей.
И её выбор — тоже.
Она шла по улице — одна, среди толпы, среди машин и людей. Шла и думала о том, что значит быть автором. Автором своих решений. Автором своей жизни. Автором своей вины — и своей свободы.
Город гудел вокруг неё. Мир продолжался.
И она — продолжалась вместе с ним.
КОНЕЦ