Снег скрипел под валенками, когда Настя в сотый раз за день выбегала на крыльцо — не едет ли? Письмо пришло неделю назад, помятое, с жирным штампом городского почтамта. "Еду с сюрпризом. Встречайте". Она перечитывала его каждый вечер при лампе, пока дети спали, и каждый раз сердце сжималось от радости и тревоги разом.
Полгода Михаил был в городе. Полгода она одна с тремя детьми и свекровью Пелагеей Ивановной в этом деревянном доме на краю посёлка, где ветер гулял между щелей, а печь требовала дров каждый божий день. "Так проще, — сказал он тогда, собирая чемодан. — Заработаю, встанем на ноги, а там и жильё купим, детей в город перевезём". Настя кивала, прижимая к груди младшего Ваньку, которому было всего восемь месяцев, а старшие, Маша и Петька, молча таращились на отца из-за печки. Маше было девять, Петьке — семь. Они ещё не понимали, что значит "папа уезжает", но чувствовали что-то неладное.
Первые два месяца Михаил писал часто. Рассказывал про завод, где устроился токарем, про общежитие, где жил с тремя другими мужиками из разных деревень, про городскую жизнь — трамваи, магазины, кино. Присылал деньги — немного, но хватало на муку, крупу, детям на сапоги новые. Настя читала письма вслух детям, и Маша мечтательно спрашивала: "Мам, а мы правда в город переедем? Там школа большая, говорят, трёхэтажная?"
Потом письма стали реже. Раз в месяц. Потом раз в два. Деньги приходили, но без слов почти — только "держитесь" да "скоро приеду". Настя начала беспокоиться, но гнала тревогу прочь. Работает, устаёт, некогда писать — убеждала она себя, стирая бельё в проруби, потому что в доме воды на всё не напасёшься.
Пелагея Ивановна в эти месяцы стала ещё молчаливее. Она всегда была женщиной суровой — войну пережила, мужа рано похоронила, сына одна подняла. С Настей она никогда не ласкалась, но и не обижала. "Работящая", — сказала она когда-то, когда Михаил привёл невесту в дом, и это было высшей похвалой. Теперь же свекровь сидела у окна, прядла шерсть и молчала. Только иногда бросала: "Городские они все такие. Забывают, откуда корни растут".
Почтальонка Зинка, замотанная в три платка, притопала к крыльцу и протянула конверт с ухмылкой: "От мужа, Настасья. Читай скорее!"
Настя разорвала конверт прямо на крыльце, не дожидаясь, пока Зинка уйдёт. Прочла раз, второй. "Еду с сюрпризом. Встречайте. Михаил". И всё. Больше ни слова.
— Что за сюрприз? — спросила Маша, выглянув из двери.
— Не знаю, доченька, — Настя прижала письмо к груди. — Может, подарки какие. Или деньги хорошие заработал.
Она взвилась как на крыльях. В доме началась такая уборка, какой не было со свадьбы. Настя вымыла полы во всех комнатах — а их было три, хоть и маленькие. Перестирала всё, что было в доме, даже половики вытащила на снег, выбила до дыр. Занавески перегладила, иконы протерла. Детей вымыла до блеска, Машке заплела две тугие косы с лентами, Петьку постригла, Ваньку в чистую рубашонку нарядила. Сама волосы себе заплела в тугую косу, надела ситцевое платье с розочками — то самое, в котором они венчались восемь лет назад. Платье сидело свободнее, чем раньше — за полгода она похудела, кости проступили на запястьях.
— Скачешь как коза бесстыжая, — бурчала Пелагея Ивановна, сидя на лавке у окна и чиня Петькины штаны. — Такая, понимаешь, радость: муж объявился. А может, он и не один едет?
— Как это не один? — не поняла Настя, таская вёдра с водой для бани. Колодец был во дворе, и к вечеру она натаскала воды столько, что руки отнялись.
— А так. Городские они все такие. Забывают, где корни. Забывают, кто их ждёт.
— Ма, не говорите так, — Настя сбилась с дыхания, вёдра звякнули об порог. — Миша не такой. Он же обещал... он же писал...
— Писал, — хмыкнула свекровь и отвернулась к окну, где уже сгущались сумерки. — Бумага всё стерпит.
Настя сглотнула комок в горле и пошла дальше. Она не хотела верить тёмным словам свекрови. Михаил её любил, она знала. Он целовал её перед отъездом, обнимал, обещал вернуться. "Потерпи, Настька, — шептал он. — Всё для нас, для детей".
Баню натопила до жара, полки застелила свежими простынями, которые пахли морозом и солнцем. Берёзовый веник запарила в кадушке. В избе на столе появились пироги с капустой — Настя месила тесто с вечера, пекла с утра. Соленые грибы вынесла из погреба, огурцы бочковые, даже медку раздобыла у соседки Дуняхи, отдав за него последние три рубля. Картошку начистила гору, сало нарезала, лук покрошила.
Дети крутились волчком — Маша то и дело спрашивала, какой сюрприз привезёт батя, может, куклу настоящую, фабричную? Петька молчал, но в глазах плясали искры. Ванька ползал по лавке и гулил, не понимая, отчего все такие суетливые.
К вечеру Настя выдохлась. Села на лавку, пригладила растрепавшиеся волосы. Пелагея Ивановна поставила перед ней кружку с горячим чаем.
— Выпей. И угомонись уже. Он завтра приедет, не сегодня. В письме написано — двадцать третьего. Это завтра.
— Я знаю, ма. Просто... хочу, чтобы всё было хорошо. Чтобы он увидел, что мы тут не раскисли, справляемся.
— Справляемся, — эхом отозвалась свекровь. — Только кому это надо доказывать, вот вопрос.
День настал неожиданно тихий. Мартовское солнце поднялось над посёлком, заливая снег слепящим светом. В воздухе пахло талой водой и дымом из печей. Только ворона каркнула над двором да собака Пират, дворовый дворняга, насторожил уши.
Настя с утра на ногах. Переоделась в праздничное платье, повязала чистый передник, щёки от волнения горели. Дети тоже нарядные, вертелись у окна. Обед уже готов, на столе накрыто. Пелагея Ивановна сидела в красном углу, молчаливая, лицо каменное.
— Ма, вы чего такая хмурая? — спросила Настя. — Радоваться надо, сын едет.
— Радоваться, — медленно произнесла свекровь. — Ну-ну. Поглядим, чему радоваться будем.
В третьем часу дня Пират залаял. Петька взвизгнул: "Едут!"
Настя выбежала на крыльцо без платка, вытирая руки о передник. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она увидела, как по дороге движется машина — редкость в их посёлке, где почти все ходили пешком или на телегах. Чёрная легковушка, видно, какой-то знакомый Михаила подвозил.
Машина остановилась у калитки. Дверь хлопнула, и вышел Михаил.
Настя ахнула. Он изменился. Исхудал, но одет городски — в новом пальто, в ботинках начищенных. Волосы пострижены коротко, побрит гладко. Он поставил чемодан на снег и огляделся. Посмотрел на дом, на крыльцо, на Настю. И улыбнулся — как-то виновато, неловко.
Настя уже хотела броситься к нему, уже сделала шаг, но тут открылась вторая дверь машины.
И вышла она.
Рыжая. Высокая. В синем пальто с меховым воротником, в сапогах на таких шпильках, что они проваливались в снег по самую щиколотку. Волосы — огонь, пышной волной до плеч. Губы накрашены ярко-красным, на глазах тени синие. Она неловко ступала по снегу, цеплялась за рукав Михаила, смеялась — звонко, как колокольчик. Потом она обняла его за локоть, прижалась к плечу и посмотрела на дом, на крыльцо, на Настю — и улыбка на её губах стала ещё шире, победнее.
Время остановилось.
Настя стояла на крыльце, чувствуя, как ледяной ком разрастается в груди, сдавливает горло, мутит глаза. Она слышала, как за спиной ахнула Маша, как Петька что-то пролепетал. Руки её сами собой вцепились в край передника.
Михаил кашлянул. Сделал шаг к калитке.
— Настя... — начал он. — Это... Это Лариса. Она... мы...
Слова застряли у него в горле. Рыжая — Лариса — снова засмеялась, но уже не так звонко. Она явно не ожидала такой встречи.
А потом вышла Пелагея Ивановна.
Она медленно, тяжело прошла мимо Насти, как будто каждый шаг давался с трудом. Спустилась со ступеней, придерживаясь за перила. Остановилась у калитки, не открывая её. Посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом. Потом на рыжую. Потом снова на сына.
Михаил побелел. Открыл рот, хотел что-то сказать, но мать подняла руку — и он замолчал.
— Тебе здесь не место, — голос Пелагеи Ивановны был ровный, тихий, но в нём звучала такая сталь, что мороз прошёл по коже. — И ей тоже. Здесь твоя жена. Твои дети. Твоя мать. А это... — она кивнула на Ларису, которая уже не улыбалась, а смотрела испуганно, — это не наше. Иди туда, откуда пришёл.
— Мама... — начал Михаил.
— Я тебе не мама больше. Ты свой выбор сделал.
Михаил дёрнулся было вперёд:
— Я же хотел как лучше! Я думал... мы с Ларисой... она беременна, понимаешь? Я не мог её бросить!
Тишина была такая, что слышно было, как снег осыпается с крыши.
Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Беременна. Он привёз беременную любовницу. В их дом. К жене. К детям. Как сюрприз.
— Настасья, — позвала свекровь, не оборачиваясь. Голос спокойный, будто она просила подать соли. — Вилы у сарая. Гнать их. Вон.
Виды стояли у сарая. Ноги несли сами. Руки сами взяли вилы — тяжёлые, с занозистым черенком, которым она столько раз ворошила сено. Металл был холодный, зубья острые.
Она шла к калитке, и внутри всё горело — не яростью даже, а такой обидой, такой болью, что хотелось выть. Полгода одна. Три ребёнка. Стирка в проруби до крови на руках. Готовка на всех. Младший болел в декабре, температурил, она три ночи не спала, молилась, чтобы выжил. Дрова рубила сама, потому что Петька ещё мал. Огород под снег готовила. Свекровь старая, ей помогать надо. Одна. Всё одна.
А он там. С рыжей. В тепле, в городе. Гулял, смеялся. И ещё ребёнка ей сделал.
— Настя, ты чё делаешь! — крикнул Михаил, пятясь к машине и таща за собой Ларису, которая уже визжала. — Опомнись! Я же хотел объяснить! Я думал... думал, мы как-нибудь договоримся!
— Договоримся?! — Настя впервые заговорила, и голос её был чужой, хриплый. — Ты привёз свою шалаву беременную, в мой дом, к моим детям, и хотел договориться?!
Она подняла вилы. Не чтобы ударить — нет, она не могла убить, не могла даже ранить. Но чтобы показать: здесь её земля. Её дом. Её дети. И пусть он только попробует переступить порог.
— Вон! — выкрикнула она. — Вон отсюда! Сюрприз свой забирай и проваливай! Чтоб духу твоего тут не было!
Михаил запихнул Ларису в машину, и сам нырнул . Та рыдала, причитала что-то. Водитель, мужик средних лет, молча завёл мотор — с третьего раза, двигатель закашлялся. Машина дала задний ход, развернулась, забуксовала в снегу, выехала и умчалась, кидая комьями снега и грязи.
Настя стояла с вилами, пока не стихло тарахтенье мотора. Пока машина не скрылась за поворотом. Пока не наступила тишина — оглушительная, звенящая.
Потом вилы выпали из рук. Она опустилась на снег прямо у калитки и заплакала — беззвучно, страшно, так, что всё тело сотрясалось. Слёзы лились горячими струями, по щекам.
Пелагея Ивановна молча присела рядом, обняла за плечи. Старые руки были твёрдые, как дерево, но тёплые.
— Ничего, доченька. Проживём. Мы с тобой — крепкие. Сталь, а не бабы.
— Как же так, ма? — прошептала Настя сквозь слёзы. — Как же так можно? Я же его ждала... я же всё... дети...
— Знаю. Он сволочь. Но ты не сволочь. Ты — мать. И ты справишься.
Маша и Петька стояли на крыльце. Маша обнимала младшего Ваньку, который хныкал, не понимая, отчего все плачут. Петька сжимал кулаки, губы дрожали. Он смотрел на мать, на бабку — и вдруг сказал, тонким мальчишеским голосом:
— Мам, не плачь. Я уже большой. Я буду помогать. Я дрова буду рубить, воду носить. Только не плачь.
И Настя поняла, что они и правда не одни. Что семья — это не тот, кто уехал и предал. Семья — это те, кто остался и держится.
Весна пришла рано в тот год. Снег сошёл за неделю, обнажив чёрную, жирную землю. Настя вскопала огород сама — Петька помогал, хоть и мал был, таскал навоз из сарая, разбивал комья граблями. Пелагея Ивановна сидела с младшим, штопала, вязала, варила обеды.
От Михаила долго не было вестей. Посёлок гудел — Зинка-почтальонша всем растрепала про рыжую и вилы. Соседки по-разному реагировали. Кто сочувствовал: "Держись, Настасья, мужики они такие, сволочи". Кто осуждал: "Может, ты его не берегла, раз к другой подался?" Настя молчала, работала. Ей было не до сплетен.
А потом, в конце апреля, пришла посылка. Толстая, тяжёлая. Внутри — деньги, много, больше, чем он присылал за все полгода. И короткая записка, помятая, написанная торопливо: "Прости. Я был дураком. Это тебе и детям. Больше не побеспокою. Михаил".
Настя долго смотрела на записку. Потом позвала Машу и Петьку.
— Смотрите. От отца деньги. Для вас, на еду, на учёбу. Возьмём?
Дети переглянулись. Маша первая кивнула:
— Возьмём, мам. Нам же надо жить.
Петька помолчал, потом тоже кивнул:
— Он должен. Он же батя.
Настя обняла их обоих.
— Вы у меня умные. Правильно. Деньги возьмём — они нам нужны. А его... его нам не нужно.
Записку она сожгла в печи, глядя, как бумага сворачивается, чернеет, превращается в пепел.
В мае Пелагея Ивановна заболела. Слегла с воспалением лёгких. Настя выхаживала её, как мать родную — ставила банки, давала травяные отвары, сидела по ночам. Старуха поправилась через две недели, и когда встала с постели, впервые за все годы обняла сноху и сказала:
— Ты — дочь мне. Настоящая дочь. Спасибо тебе.
У Насти снова навернулись слёзы, но на этот раз не от горя.
Жизнь шла своим чередом. Трудно, но шла. На деньги от Михаила Настя купила корову — тёлку молодую, Зорькой назвали. Молоко пошло, масло, творог. Детям полегче стало.
В июле Зинка принесла ещё одно письмо. От Михаила. Настя долго держала его в руках, не вскрывая. Потом всё же разорвала конверт.
"Настя. Лариса родила девочку. Мы расписались. Я больше не вернусь. Деньги буду присылать на детей, обещаю. Извини, если сможешь. Михаил".
Настя сложила письмо ровно, убрала в комод. Вечером показала Пелагее Ивановне.
— Вот. Расписался он. Теперь официально.
— И правильно, — сказала свекровь. — Значит, всё честно. Ты свободна.
— Свободна, — эхом повторила Настя. И улыбнулась — впервые за много месяцев. — Да я и так была свободна. С того самого дня, как вилы в руки взяла.
Прошло три года.
Настя стояла у калитки, глядя, как Петька возвращается из школы — теперь он в пятом классе, вымахал, голос ломается. Маша помогала по хозяйству, уже невестой становилась, местный паренёк, Колька-тракторист, заглядывается. Ванька бегал по двору с Пиратом, хохотал.
Дом покрасили в прошлом году — в весёлый голубой цвет. Огород разросся, теплицу поставили. Корова Зорька отелилась, телёнка продали, ещё денег прибавилось. Пелагея Ивановна постарела, но держалась крепко, командовала всеми.
Деньги от Михаила приходили исправно. Раз в три месяца. Без писем. Настя складывала их в банку, на детей откладывала.
А сама она... изменилась. Окрепла. В зеркале теперь видела не забитую бабу, а женщину с прямой спиной и твёрдым взглядом. Седина появилась в косе, но не старила, а придавала достоинства.
Однажды местный учитель, вдовец, заговорил с ней после родительского собрания. Пригласил в кино, в райцентр съездить. Настя подумала, улыбнулась:
— Может быть. Спрошу у детей.
Дети не возражали. Маша даже обрадовалась: "Мам, ты заслужила!"
И Настя вдруг поняла, что да, заслужила.
Заслужила жить.
Заслужила быть счастливой. Заслужила не ждать того, кто не вернётся, а строить своё, новое.