Предыдущая часть:
Парень, словно приходя в себя, изумлённо оглянулся по сторонам и это рассмешило всех.
— А вообще, да, права ты, — согласился он, кивая головой. — И что-то на меня накатило, прям как кофейных зёрен с утра объелся. А знаешь, Катюша, ты не только красивая, но и очень умная. А я тебе за это каждый день буду кофе варить за свой счёт.
Он громогласно объявил это на весь ресторан, разводя руками в стороны.
Но мнение о Катюшином уме, как оказалось, разделяли далеко не все, и доказательства этого она получила вскоре в один из рабочих вечеров. Смена была самая обычная, с той полной посадкой, которая, с одной стороны, сулит официантам серьёзные чаевые, а с другой оборачивается непрерывной беготнёй с подносом, выматывающей до предела. Екатерина и ещё три официанта просто сбились с ног, обслуживая несколько больших компаний и отдельно сидящих за столиками посетителей.
— Эй, вы сюда? — услышала она от мужчины, сидящего за одним из больших столов. — Да, да, вот вы, подойдите.
За несколько недель работы она уже наслушалась всевозможных вариаций обращений к себе и своим напарникам со стороны людей не совсем трезвых, совсем нетрезвых, а чаще всего просто не имеющих представления о вежливости, и научилась не обижаться и не обращать на это внимания, хотя иногда очень хотелось подойти и надеть очередному ресторанному хаму тарелку со всем её содержимым на голову. Но сейчас дело было даже не в словах, а в тоне — пренебрежительном, презрительном и равнодушном, который задел за живое. Катя повернулась и пригляделась, щуря глаза. Темноволосый худощавый мужчина с нахмуренным лицом смотрел на неё с таким видом, словно только что через фешенебельный ресторан прошло стадо коров и неожиданно оставило за собой дурнопахнущий след, и один из этих следов она, Катя, и есть.
— Ну и чего вы на меня уставились? — добавил он, перехватив её взгляд, и откинулся на стуле. — Не хватает мозгов сложить в одну фразу слова "вы сюда" и "подойдите"?
— Ну почему же, сложила, — кивнула Катя, даже не успев особо обдумать происходящее, и подошла ближе. — Теперь вот составляю ответ. Мне, разумеется, очень трудно — всё-таки целых семь, о, даже восемь слов, но я постаралась ради вас, напряглась, так сказать. Значит, так: а идите-ка вы сами, причём отсюда. Нет, нет, всё-таки семь слов.
Бледное лицо мужчины мгновенно залило краской, от ушей до шеи. Он беззвучно открыл и закрыл рот, а его соседи за столом зашевелились, начали оглядываться на неё с изумлёнными ухмылками, словно с ними заговорила одна из колонн ресторанного зала, и это забавляло Екатерину.
— Что? — наконец выдавил из себя тот, с кого начался инцидент, вставая со стула. — Да я... Да вы администратора позовите, немедленно администратора!
Ну вот и всё, можно собираться на выход, похоже, моя карьера работника общепита подходит к концу, толком даже не начавшись, думала Катя, глядя на его великолепный костюм, очень дорогие, даже на вид тяжёлые часы и новомодный автомобильный брелок, лежащий перед ним на столе. Впрочем, думала без особой грусти, с облегчением. Екатерина не ошиблась, как и ожидала. Уже через полчаса она была освобождена от фартука, бейджика и работы, получила довольно толстенький конверт с расчётом и настоятельную рекомендацию даже не пытаться устроиться в какой-нибудь другой приличный ресторан города. Она вышла на улицу и вдохнула свежий осенний воздух, полный аромата листьев. Ну и ладно, что-нибудь придумается — всё равно она не смогла бы долго работать в таком месте, слишком душном. А сейчас она пойдёт, купит на полученные деньги папиных любимых креветок и настоящего зернового кофе для мамы, свежемолотого. Гулять так гулять — всё это пустяки.
Главное, что отцу лучше и маме чуть легче, а всё остальное вообще неважно, по сравнению с этим. А этого урода из ресторана нужно просто забыть как можно быстрее — бывают же настолько неприятные люди, с их высокомерием. И всё же что-то с ним не так, а что — непонятно, но это беспокоило.
Катя изумлённо прислушалась к своим мыслям и даже присела на подвернувшуюся скамейку под огромным дубом, раскинувшим ветви наподобие шатра, с шуршащими листьями. Почему она вообще продолжает думать об этом ужасном человеке, вместо того чтобы выкинуть его из головы? Точно так же, как по его милости её только что вышвырнули с работы. И всё же противный человек почему-то не желал исчезать из её головы, цепляясь. Было во всей его фигуре, движениях, взгляде что-то неуловимо жалкое, робкое, трогательное — словно мужчина окружил себя защитной оболочкой из грубых, резких слов и поступков, а сам непрерывно, может быть даже помимо своей воли, хочет, ищет и ждёт чего-то другого.
— Совсем ты, Смирнова, спятила? — прошептала Катя и даже покачала головой, удивляясь сама себе. — Надо же такое выдумать — трогательный хам. Это из тебя твои романтические взгляды на жизнь повылезали. Надо же, человек тебя с работы вытурил, а ты сидишь и жалеешь его. И кого? Мужика с часами, которые дороже, чем все твои вещи вместе взятые. Да и видела ты его от силы пять минут, а уже напридумывала. Ну вот как после этого назвать тебя умной женщиной?
— Простите, я могу с вами поговорить? — раздался над её головой хрипловатый мужской голос.
Дмитрий Морозов был с рождения обречён стать тем, кем он стал. Он был единственным сыном довольно состоятельного человека, выигравшего у судьбы и лихих времён приличный строительный бизнес и положение. И сын был просто обязан продолжить семейные традиции и дело. Мальчика воспитывали строго и довольно жёстко, тем более что мама, человек обычно смягчающий воспитание ребёнка, в их семье фактически отсутствовала. Вернее, она была, но до сына ей особого дела не было — она была занята мыслями о себе и своей неумолимо ускользающей красоте, с кремами и зеркалами.
— Мы даём своему сыну всё, что только можно вообразить, — уверенно заявляла женщина, подразумевая под словом "всё" деньги мужа.
Семейное тепло, нежность, улыбки без поводов, лёгкие бестолковые разговоры, чтение книжек вслух и пение колыбельных песенок перед сном в её педагогический арсенал не входили. Глава семьи непрерывно работал, и мальчик рос в окружении отцовских денег — вернее, всего того, что на них можно было купить. При таком воспитании трудно было обвинять Диму Морозова в том, что он вырос серьёзным, замкнутым и настроенным весьма скептически по отношению к людям в целом и к женщинам в частности. Отец, постарев и замедлив рабочий темп, начал приглядываться к сыну и с удивлением заметил жёсткость и откровенный цинизм в суждениях человека, очень молодого, но словно уже прожившего сто непростых лет. Отец озадаченно покачивал головой.
— Ладно, деньги у Дмитрия есть, характер в наличии, а всё остальное он себе купит, — решил мужчина, чтобы немного успокоить самого себя и свою совесть, грызущую его за сына.
Дмитрий Морозов, став взрослым и самостоятельным, вместе с семейным бизнесом принял к действию и отцовскую философию. Может быть, именно из-за попыток Дмитрия купить чувства, эмоции, дружбу и даже любовь, судьба, словно мстя, подсовывала ему вместо настоящего откровенный брак. К тридцати годам Дмитрий Морозов был убеждённым циником. Причём о самом себе он судил с не меньшей жестокостью и недоверием, чем об окружающих его людях. В тот вечер он сидел в хорошо знакомом ресторане в окружении опостылевших ему лиц, слышал надоевшие заезженные слова, пил коньяк, который терпеть не мог, и привычно ненавидел себя и весь мир вокруг, и также привычно мимоходом, по-хамски окрикнул девчонку-официантку. И вдруг вместо натянутой улыбки и рабского терпения он увидел горящие глаза, резанувшие его негодованием, возмущением и пониманием.
"Вам же плохо", — словно говорил ему её взгляд. "Вам очень плохо, одиноко и холодно. Вы сами делаете это с собой, и сами же страдаете от этого. Зачем?" Пока он приходил в себя, окоротившую его девушку-официантку выгнали с работы. Он стряхнул с себя оцепенение, и его потянуло, потащило следом за ней, как магнитом. А потом началось что-то странное, волшебное. Мир словно замер, а потом закружился вокруг него разноцветным, шумным, ярким вихрем, как в калейдоскопе. Наверняка дело было в светловолосой кареглазой девушке с чуть вздёрнутыми вверх уголками губ, с теплой улыбкой.
Глядя на них, он чувствовал, что у него кружится голова, а собственные губы начинают жить своей жизнью и тоже пытаются растянуться в непривычной улыбке, и это пугало и радовало. Да, дело было определённо в ней — в девушке, научившей его смеяться, спать не шесть часов, а сколько хочется, пить воду из-под крана, говорить то, что думаешь. Без сожаления тратить время на фильмы и разглядывание облаков в небе, просто сидеть рядом, перепутав свои пальцы с её, и находить необъяснимое удовольствие в тишине. А главное, научившей его надеяться, любить и верить.
Последнему он учился особенно долго, и тем радостнее и удивительнее было, когда получилось, как чудо. Он прожил с Катей три абсолютно счастливых года, полных тепла. А потом всё рухнуло.
— Ой, знаете, Дима, — женщина из дома по соседству жеманно поджала губы и захлопала ресницами, слишком длинными и густыми, чтобы быть настоящими, цепко ухватив его за локоть. — Я вчера в городе видела вашу жену. Кстати, не одну. Вы говорили, у неё есть старший брат. Может, это он был. Ну надо же, а я была уверена, что это он. Знаете, этот мужчина очень даже ничего. Так по-свойски обнимал вашу жену. Ну просто любо-дорого посмотреть. Я даже не удержалась и щёлкнула их на телефон. Вот, полюбуйтесь, ваша Катюша замечательно получилась. Она у вас на редкость фотогенична.
Женщина с гадливой улыбкой подсунула ему под нос экран с фотографией. На нём высокий, отлично сложенный мужчина обнимал Катюшу за талию, и было между ними что-то особенное, глубоко личное, существующее только между ними — это было видно даже на фото. Сердце заныло, а потом и вовсе ушло в пятки. Мужчина, обнимающий Катю за талию и что-то шепчущий ей на ухо, был ему хорошо знаком, и это ударило как обухом по голове. Это был Андрей Соколов, коммерческий директор огромной и всесильной компании, с которой Дима, не веря своей удаче и тайно обмирая от опасений, что не потянет, не выдюжит, полгода назад заключил договор на огромную сумму. Его ещё так удивило, что из всех вариантов они выбрали для работы именно его фирму, маленькую. Что ж, теперь всё понятно — нет здесь никакой удачи, только подвох. Просто под него, что называется, копают и действуют при этом через Катюшу.
И вот почему она с ним, а вовсе не из-за внезапной неземной любви, которая казалась настоящей. Да и какая там любовь? Вся его так называемая счастливая жизнь — это всего-навсего очередной обман, иллюзия, мираж, значит, больше ничего не имеет никакого значения.
Он кинул обвинение Кате в лицо, ушёл из дома и объявил партнёрам о том, что в гробу, в белых тапочках видел недавно подписанный с ними контракт.
— Вы хоть понимаете, что с вами будет за отказ от выполнения обязательств? — услышал он в ответ.
Дмитрий от всего отмахнулся, выплатил огромную неустойку по контракту, которая фактически оставила его без копейки, и безразлично затих, сам не понимая, чего теперь ждать. Собственно, ждать ему больше было нечего и незачем — всё, что имело значение, казалось, ушло безвозвратно, оставив пустоту.
После ухода Димы Катя, проревевшись несколько дней кряду, бесцельно слонялась по огромному пустому дому, то начинала собирать вещи, то бросала их на полпути, так и не уложив в сумки. Замирала в самых неожиданных местах, словно теряя связь с реальностью, а потом снова оживала и брела дальше, не зная, куда себя деть, с тяжёлым сердцем. В один из таких блужданий она остановилась у высокого забора, увитого диким виноградом, который разделял их участок от соседнего, и вдруг услышала женские голоса, которые кольнули. Хозяйка соседского дома разговаривала с кем-то своим хорошо узнаваемым манерным тоном, растягивая слова, как всегда.
— Что-то наших влюблённых счастливчиков не видно, — произнесла она с притворным удивлением, хихикнув. — Всё, окончен бал, погасли свечи. Может, в городе сенсация — все на ушах стоят. Морозов совсем с катушек съехал, договоры разорвал, от контрактов отказался и теперь по миру пойдёт. И хорошо бы с молодой любимой женой. Так нет, опять один. Вот придурок.
— Представляешь, сунула ему под нос фото его блондиночки с мужиком, — продолжила она, хихикнув. — Хотя нет, не с каким-то, а с очень приличным, не чета Морозову. Тот всегда замухрышкой был, особенно рядом с этим красавцем, с которым его супруга снюхалась. Так представь, Морозов сразу разводиться побежал. Смех и грех.
— Андрюша, это я, — прошептала Екатерина в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помоги мне, пожалуйста.
— А, Катя, что случилось? — почти крикнул Андрей в ответ, и в его тоне сквозила тревога. — Катя, что с тобой? Где ты? Тебе нужна помощь?
— Не мне, Андрюшка, не мне, — ответила она, глотая слёзы. — Помоги ему, моему Диме. Спаси его, умоляю. От самого себя спаси, иначе он совсем пропадёт.
— Вы, Морозов, идиот! — убеждённо, не стесняясь в выражениях, заявил Андрей Соколов, глядя на растерянного, бледного до зелени собеседника, и откинулся в кресле. — Тоже мне Отелло нашёлся, Парфён Рогожин местного разлива. Заподозрить Катюшу Смирнову в измене, да ещё в краже информации — надо же такое придумать.
— Эх, дать бы вам пару раз, — добавил Андрей, демонстративно разминая пальцы и потирая кулак. — Вот, возьмите.
Он бросил на стол пачку документов с шумом.
— Мы отзываем иск к вашей компании о дальнейшем взыскании неустойки за срыв контракта, — пояснил он, постукивая пальцем по бумагам. — Живите.
— Но почему? — выдавил из себя побелевшими губами Дмитрий, уставившись на документы.
— Почему? — Соколов пожал плечами и усмехнулся. — Кто его знает. Ну уж точно не из сострадания к вам лично. Давайте считать, что вам крупно повезло и что я сентиментальный болван. Знаете, Морозов, у меня в юности была подружка — на редкость романтичная натура. Да вы её знаете.
Андрей усмехнулся шире, хитро.
— Так вот, она мне сказала, что минута настоящего чувства стоит целой жизни без него, — продолжил он, наклоняясь вперёд. — Жизни пустой и тусклой, такой, как ваша, Морозов. Подумайте об этом.
Дмитрий сидел на той же самой скамейке под старым раскидистым дубом, с опавшими листьями. Катя без слов просто опустилась рядом с ним, и сердце забилось чаще. Он чуть шевельнулся, искоса посмотрел на неё и, взяв её руку в свои ладони, переплёл пальцы в замок, крепко. А потом колечко на мизинце едва заметно шевельнулось, и это тронуло её. Она тихонько выдохнула с облегчением.
— Катя, у меня больше ничего нет, — произнёс вдруг Дмитрий, не отрывая глаз от их переплетённых рук.
— А я знаю, — кивнула Катя, сжимая его пальцы сильнее. — Зато теперь ты не сможешь заподозрить меня в том, что я с тобой из корысти.
А потом на неё хлынул жаркий, торопливый шёпот Дмитрия — с клятвой в каждом слове, с мольбой о прощении в каждом вздохе, с обещанием веры и счастья в каждом движении.
— Прости меня, Катя, — шептал он, прижимаясь лбом к её плечу, поднимая голову и глядя в глаза, целуя пальцы, обнимая крепче. — Знаю, не должна прощать, но простишь. Простила тогда, когда познакомились, простишь и сейчас. Люблю тебя, Катя, очень. Не могу без тебя, не хочу. Да я и не жил, пока тебя не было. Но ты рядом — значит, я жив. Начну всё сначала. Мне самому ничего не нужно, только чтобы ты была со мной. Но у тебя, родная, будет всё. Клянусь, всё для тебя сделаю. Добьюсь всего ещё раз, пусть с нуля. Ну как с нуля — они не до всего добрались. Кое-что сохранил: пару счетов за границей, старую квартиру — на бабушку записана. И машина есть. Это ерунда, но всё-таки. Буду работать ради тебя, только чтобы ты была счастлива, со мной. Дом верну. Хотя ну его подальше с этими жабами-соседками. Построю новый — какой захочешь и где. А пока поживём в старенькой квартире. Ладно, Катюша, потерпишь, любимая?
И ни слова о безбрежной морской поверхности, искрящейся под лучами солнца, о белых парусах океанских судов, о драгоценных камнях, сапфирах, полосатых навесах приморских веранд, об истекающих соком тропических фруктах, чей сладкий нектар так приятно смывать в тёплых, обволакивающих волнах. Да и чёрт с ними, со всеми этими яркими романтическими картинками. И ты уходи навсегда, широкоплечий, светловолосый загорелый красавчик с глазами то зелёными, то синими, то чёрными и ещё какими-то — не нужен ты больше Кате, давно уже не нужен со своей ослепительной улыбкой и стильной щетиной. А что ей требуется, спрашиваешь? Ты не поверишь, но нужны только вот эти слегка покрасневшие серые глаза, узкое худощавое лицо с выступающими скулами, тонкие губы, заново осваивающие искусство улыбки. Совсем не героические плечи, где одно чуть приподнято над другим, и руки — не бронзовые, не мускулистые, но способные обнимать так мягко и заботливо, обнимать только её навеки. И его голос — голос Дмитрия.
— Катюша дорогая, а знаешь, чего я сейчас желаю сильнее всего на свете? — спросил он, прижимаясь ближе. — Твоего неповторимого, совершенно уникального, загадочного борща.
Катя выдохнула с облегчением и радостью, закрыла веки и прильнула к Диме, нежно дотрагиваясь губами до его виска, и прошептала тихо:
— Всё-таки ты самый неромантический тип в моей жизни, но именно за это я тебя и люблю.