Коробку с его именем Антон нашёл на верхней полке бабушкиного шкафа через три недели после похорон. Деревянная, старая, с надписью «Антоше» — бабушкиным почерком, крупным и чуть дрожащим. А внутри лежало то, что он считал потерянным навсегда.
Но это было потом. А началось всё тридцать первого декабря.
У бабы Веры собирались все. Традиция такая была уже лет пятнадцать, ещё с тех пор, когда дед был жив. Квартира у неё большая, трёхкомнатная, в старом доме с высокими потолками, и места хватало всем троим детям с семьями.
— Мам, ты бы отдохнула, мы сами всё расставим, — говорила старшая дочь Людмила, пытаясь отобрать у матери салатницу.
— Я отдохну, когда помру, — привычно отмахивалась баба Вера. — А пока руки-ноги работают, нечего меня в инвалиды записывать.
Людмила только вздыхала. Мать в свои семьдесят восемь лет была ещё крепкая, хотя в последний год как-то сдала. Похудела сильно, ходить стала медленнее, но характер остался прежним — упрямый и несговорчивый.
Внуков у бабы Веры было пятеро. Старшая — Катя, двадцать три года, Людмилина дочь, уже замужем и работает экономистом. Потом шли близнецы Маша и Даша, по девятнадцать лет, обе на втором курсе — это Галинины девочки. Следом Антон, семнадцать, одиннадцатый класс, тоже Людмилин. И младшая — Полинка, двенадцать лет, дочка Сергея, папина любимица и бабушкина отрада.
К шести вечера квартира гудела как улей. Взрослые суетились на кухне, дети носились по комнатам, телевизор бормотал какой-то концерт. Антон сидел в углу большой комнаты и листал телефон. Ему было скучно, но деваться некуда — родители настояли.
— Антош, помоги стол раздвинуть, — позвал отец.
— Иду, — без энтузиазма отозвался он.
Стол раздвинули, расставили стулья. Женщины носили тарелки и салатницы. Мужчины делали вид, что помогают, но в основном мешались под ногами.
— Люда, где большое блюдо для холодца? — кричала из кухни тётя Галя, средняя дочь бабы Веры.
— В серванте посмотри, на нижней полке.
— Нет тут.
— Есть, я сама видела.
— Нет, говорю тебе.
Людмила пошла искать блюдо сама. Нашла, естественно, именно там, где и говорила. Галина развела руками — мол, не заметила. Обычная история.
Антон наблюдал за этой суетой и думал, что через год, если повезёт, он уже будет студентом и сможет законно отказываться от семейных посиделок. Учёба, сессия, дела — и никто не придерётся.
К десяти вечера все расселись за столом. Баба Вера сидела во главе, довольная и торжественная. В этот момент Антон заметил, как она на мгновение зажмурилась — будто от боли. Но тут же открыла глаза и улыбнулась.
— Ну что, родные мои, давайте проводим старый год, — начала она. — Год был разный, и хороший, и не очень, но мы все вместе, и это главное.
— Бабуль, а подарки когда будут? — не выдержала Полинка.
— Полина, веди себя прилично, — одёрнул её отец, младший сын бабы Веры, Сергей.
— Да ладно тебе, Серёжа, пусть ребёнок радуется, — заступилась баба Вера. — Подарки после боя курантов будут, как всегда.
Полинка надулась, но замолчала. Ждать оставалось два часа.
За столом было шумно и весело. Взрослые обсуждали новости, вспоминали прошедший год, спорили о политике. Молодёжь сидела с телефонами, периодически отвлекаясь на еду и разговоры.
— Антон, положи телефон и поешь нормально, — сказала мать.
— Я ем.
— Ты в экран смотришь, а не в тарелку.
— Я могу одновременно.
Мать махнула рукой. Спорить с семнадцатилетним — себе дороже.
Без пяти двенадцать все встали с бокалами. Телевизор показывал Красную площадь, президент говорил что-то правильное и торжественное. Потом куранты, крики «ура», звон бокалов, поцелуи и объятия.
— С Новым годом, мамочка, — обнимала бабу Веру Людмила.
— С Новым годом, дочка.
Антон обнял бабушку — и почувствовал, какой она стала хрупкой. Рёбра под халатом, тонкие плечи. Когда она успела так похудеть?
— Бабуль, а теперь подарки? — опять не выдержала Полинка.
Баба Вера засмеялась и пошла в свою комнату. Вернулась с большим пакетом, в котором лежали коробки и свёртки разных размеров.
— Значит так, — торжественно начала она. — Катюша, это тебе.
Катя получила красивый кашемировый шарф. Дорогой, сразу видно. Поблагодарила, обняла бабушку.
— Машенька и Дашенька, вот вам.
Близнецам достались одинаковые кожаные кошельки. Тоже не из дешёвых.
— Полинке — вот.
Полинка получила огромного плюшевого медведя и набор для рисования. Запрыгала от радости.
Антон ждал. Он не загадывал ничего конкретного, просто ждал свою очередь.
Но баба Вера отложила пустой пакет и сказала:
— Ну вот и всё, родные мои.
Антон не сразу понял. Может, пакет не тот? Может, его подарок отдельно лежит?
— Бабуль, а мне? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
Баба Вера посмотрела на него как-то странно. С виной — но одновременно с чем-то ещё. Будто она знала что-то, чего он не знал.
— Прости, внучок, не успела, — сказала она. — Потом отдам, ладно?
— Ладно, — кивнул Антон.
А что ещё он мог сказать? Устроить сцену? Обидеться прилюдно? Ему семнадцать лет, он не маленький ребёнок.
Но внутри что-то противно заныло. Всем успела, а ему — нет? Как так вышло? Кашемировый шарф — успела. Два кошелька — успела. Огромный медведь — успела. А ему — «не успела»? Он что, хуже всех?
Мать заметила. Конечно, заметила.
— Антош, не расстраивайся, бабушка правда замоталась, у неё здоровье не очень в последнее время.
— Я не расстраиваюсь.
— Я же вижу.
— Мам, я сказал — всё нормально. Отстань.
Людмила отступила. Ну не хочет разговаривать — не надо. Потом поговорят.
Антон сидел за столом, ковырял вилкой оливье и думал. Катьке — шарф. Близняшкам — кошельки. Полинке — игрушки. А ему — «не успела». При том что Катька живёт в другом городе и приехала только вчера. Близняшки тоже учатся далеко, дома бывают редко. А он, Антон, навещал бабушку каждые две недели. Помогал что-нибудь передвинуть, лампочку вкрутить, с компьютером разобраться.
И что получил в благодарность?
После часа ночи народ стал расходиться. Сергей с семьёй жили далеко, поехали на такси. Галина с мужем и близнецами остались ночевать у бабы Веры. Людмила с семьёй пошли пешком — они жили в соседнем доме.
— Антон, надень шапку, холодно, — сказала мать уже на улице.
— Не холодно.
— Надень, я сказала.
— Мам, мне семнадцать лет.
— И что?
— И то, что я сам решу, надевать мне шапку или нет.
Отец молча шёл рядом и не вмешивался. Знал, что в таком состоянии сына лучше не трогать.
Дома Антон сразу ушёл к себе в комнату и закрыл дверь. Родители переглянулись, но ничего не сказали.
Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Обида душила. Не из-за подарка — он вообще не особо ждал ничего конкретного. Из-за того, что его выделили. Не в хорошем смысле. Показали перед всеми: вот вам — а вот тебе ничего.
Почему?
На следующий день, первого января, Людмила позвонила матери.
— Мам, ты как? Всё хорошо?
— Хорошо, дочка. Галя с девочками помогли убраться, сейчас отдыхаю.
— Мам, я хотела спросить про Антона.
— Что про Антона?
— Ну, почему ты ему подарок не дала? Он расстроился, хоть и виду не подаёт.
— Люда, я тебе потом объясню, ладно? Не сейчас.
— Мам, он же обиделся. Ты понимаешь?
— Понимаю. Но так надо было.
— Как это — надо? Мам, ему семнадцать лет, он ещё ребёнок по сути.
— Не ребёнок, — возразила баба Вера. И помолчав, добавила тихо: — И хватит об этом. Я знаю, что делаю. Ты потом поймёшь.
Людмила хотела продолжить разговор, но мать отключилась.
Антон старался не думать о подарке. Ну не дала и не дала. Подумаешь. Ерунда это всё.
Но обида никуда не делась. Она засела где-то глубоко и периодически напоминала о себе — особенно когда Полинка выкладывала фотографии с медведем.
Второго января позвонила сама Полинка.
— Антооон, — протянула она в трубку. — А ты видел, какого медведя мне бабуля подарила? Огромный такой, я его назвала Барсик.
— Видел.
— А тебе чего подарили? Я не заметила.
— Ничего.
— Как это ничего? Совсем ничего?
— Полин, мне некогда, давай потом поговорим, — Антон отключился.
Через минуту мать заглянула в комнату.
— Полина звонила?
— Да.
— Ты нормально с ней поговорил?
— Нормально.
— Антон, она маленькая ещё, не понимает.
— Я знаю. Мам, всё нормально. Честно.
Но голос дрогнул. Мать это услышала — и вышла молча.
Третьего января Антон всё-таки поехал к бабушке. Не потому что хотел, а потому что пообещал ещё до Нового года помочь разобрать антресоли. Там лежали какие-то старые вещи, которые баба Вера хотела перебрать и решить, что выкинуть, а что оставить.
— Здравствуй, Антоша, — баба Вера открыла дверь и обняла внука. — Молодец, что приехал. Я уже думала, обиделся и не придёшь.
— С чего мне обижаться? — пожал плечами Антон.
— Ну мало ли. Из-за подарка, например.
Антон промолчал. Снял куртку, прошёл в комнату.
— Бабуль, где там антресоли твои?
— В коридоре. Стремянка в кладовке.
Антон достал стремянку, залез наверх, открыл дверцы антресолей. Там было пыльно и набито всяким хламом — старые чемоданы, коробки, какие-то тюки.
— Давай я буду передавать, а ты смотри, что куда, — предложил он.
— Давай, Антоша.
Работали часа два. Баба Вера сортировала вещи, рассказывала историю каждой. Вот этот чемодан купили с дедом в семьдесят третьем году, когда в Крым ездили. А в этой коробке бабушкины туфли, в которых она на выпускной ходила. А тут дедовы инструменты, ещё от его отца достались.
Антон слушал и постепенно оттаивал. Бабушка была такая же, как всегда — добрая, немного ворчливая, с бесконечными историями про прошлое.
— Антоша, ты кушать хочешь? — спросила она, когда антресоли были разобраны.
— Не откажусь.
— Пойдём на кухню, я тебя покормлю.
За столом баба Вера положила внуку котлет с картошкой, налила компот.
— Ешь, ешь. Худой какой-то стал.
— Бабуль, я нормальный.
— Нормальный он. Вон, рёбра торчат.
— Не торчат.
— Торчат. Я вижу.
Антон улыбнулся. Вот за это он бабушку и любил. За то, что она всегда оставалась собой — настоящей, без притворства.
— Антош, я тебе кое-что хочу сказать, — баба Вера села напротив внука. — Про подарок.
— Бабуль, не надо. Я понимаю, ты не успела. Бывает.
— Нет, ты не понимаешь. Я не потому не дала, что не успела.
— А почему тогда?
Баба Вера помолчала, собираясь с мыслями. Пальцы её теребили край скатерти — старый нервный жест.
— Антоша, ты у меня самый толковый из внуков. Я это всегда знала. Катька — она хорошая девочка, но обычная. Близняшки — те вообще только о тряпках и кавалерах думают. Полинка маленькая ещё. А ты — другой.
— В смысле другой?
— В смысле умный. Серьёзный. Я за тебя не переживаю, ты в жизни не пропадёшь.
— И поэтому я остался без подарка?
— Поэтому я приготовила тебе другой подарок. Особенный. Не такой, как остальным.
— Какой?
— Пока не скажу. Потом узнаешь.
— Бабуль, ну что за загадки?
— Антоша, доверься мне. Ладно? — она взяла его руку и сжала. Рука была сухая, горячая. — Просто доверься.
Антон пожал плечами. Ну загадки так загадки. Главное, что бабушка его не забыла и не обделила нарочно.
Уже уходя, он обернулся в дверях. Бабушка стояла в прихожей и смотрела на него — долго, внимательно, будто запоминала.
— Бабуль, ты чего?
— Ничего, — она улыбнулась. — Иди, внучок. Береги себя.
Январь прошёл быстро. Антон готовился к экзаменам, ходил на дополнительные занятия, учил материал. Поступать он собирался на инженера, как дед когда-то.
К бабушке заезжал ещё раз, в середине месяца. Посидели, поговорили. Баба Вера расспрашивала про учёбу, про планы. Антон рассказывал, хотя особо рассказывать было нечего — учёба и есть учёба.
— Ты поступишь, — уверенно сказала баба Вера. — Я знаю.
— Откуда такая уверенность?
— Чувствую. И дед бы тобой гордился.
Антон кивнул. Про деда он помнил хорошо, хотя тот умер, когда Антону было десять. Строгий был мужик, но справедливый. И руки золотые — мог что угодно починить.
В тот день бабушка выглядела уставшей. Бледнее обычного. Но Антон списал это на зиму, на возраст, на погоду — мало ли.
Двадцать восьмого января позвонила мать. Голос чужой, незнакомый.
— Антон, срочно, приезжай в больницу.
— Что случилось?
— Бабушка. У неё плохо с сердцем. Очень плохо.
Антон бросил всё и поехал. В больнице уже была вся семья — тётя Галя, дядя Серёжа, мать, отец. Все стояли в коридоре с серыми лицами.
— Что врачи говорят? — спросил Антон.
— Готовьтесь, — ответила тётя Галя и заплакала.
Бабы Веры не стало в три часа ночи. Она так и не пришла в сознание после того, как её увезли на скорой.
Антон стоял в больничном коридоре и не мог поверить. Три дня назад она звонила, спрашивала про экзамены. Голос был слабый, но она шутила, смеялась. А теперь — всё.
Похороны прошли тридцатого. Народу было много — соседи, бывшие коллеги бабы Веры, дальние родственники. Антон стоял у могилы и не плакал. Не мог. Внутри было пусто и холодно.
Потом были поминки, разговоры, воспоминания. Взрослые пили и вспоминали бабу Веру — какая она была хозяйка, какая мать, какая бабушка. Полинка тихо плакала в углу. Близняшки утешали друг друга. Катька сидела с мужем и молчала.
Антон вышел на балкон. Там было холодно, но он не замечал. Думал о том, что так и не узнал, какой особенный подарок приготовила ему бабушка. И теперь уже никогда не узнает.
«Потом узнаешь», — сказала она тогда. Потом. А «потом» не наступило.
Через неделю после похорон Людмила поехала разбирать бабушкину квартиру. Нужно было решить, что делать с вещами, с мебелью, с самой квартирой. Сёстры договорились продать жильё и поделить деньги на троих.
— Антон, поедешь со мной? — спросила мать.
— Зачем?
— Помочь. Там вещей много, одной мне не справиться.
— Ладно.
В бабушкиной квартире было тихо и пусто. Всё на месте — сервант с хрусталём, который никто никогда не использовал, ковёр на стене, ещё советский, фотографии на полках. Только запах изменился. Раньше пахло пирогами и бабушкиными духами. Теперь — просто пустой квартирой.
Мать начала с кухни. Антон взялся за большую комнату.
— Мам, а что со шкафом делать? — спросил он.
— Пока не трогай, там бабушкины личные вещи. Я потом сама разберу.
Антон кивнул и переключился на книжные полки.
К обеду устали и решили сделать перерыв. Людмила пошла в магазин за едой, Антон остался в квартире.
Он сел на бабушкину кровать и огляделся. Комната была такой же, как при бабушке. Только без бабушки. Странное ощущение — всё на месте, а главного нет.
Взгляд упал на шкаф. Большой, старый, с резными дверцами. Бабушка говорила, что он ещё от её родителей достался.
Антон встал и открыл дверцу. Внутри висела одежда — платья, кофты, халаты. Пахло чем-то знакомым — бабушкиными духами. Или просто бабушкой.
На верхней полке лежали какие-то коробки. Антон потянулся и достал одну. Обычная картонная коробка из-под обуви. Открыл — там документы, старые квитанции, какие-то бумаги.
Достал вторую. Поменьше, деревянная, красивая. Потемневшая от времени.
На крышке было написано от руки: «Антоше».
Руки дрогнули. Антон сел на кровать, положил коробку на колени.
Открыл крышку.
Внутри лежали часы. Те самые, дедовы, которые Антон любил рассматривать в детстве. Карманные, на цепочке, с гравировкой на крышке. Дед носил их только по праздникам и очень ими гордился.
— Когда-нибудь эти часы станут твоими, — говорил он маленькому Антону. — Но сначала ты должен вырасти и стать настоящим мужчиной.
Антон вспомнил это — ярко, как будто вчера. Ему было лет шесть или семь, они с дедом сидели на даче, и дед показывал ему часы. Разрешил подержать в руках, объяснил, как заводить. Антон был счастлив тогда.
После смерти деда часы пропали. Бабушка говорила — не знаю где, наверное, потерялись при переезде. Антон горевал, но что поделать.
А они — вот. Лежали здесь всё это время. И ждали его.
Под часами лежала записка. Бабушкин почерк, крупный и немного дрожащий.
«Антоша, это тебе, когда поступишь в институт. Ты поступишь, я знаю. Не хотела дарить раньше — чтобы был стимул. Дед бы тобой гордился, и я горжусь. Люблю тебя, бабушка».
Антон читал и не мог остановить слёзы. Они текли сами — горячие, солёные.
Она знала. Ещё тогда, на Новый год, она уже знала, что уходит. Поэтому раздала всем обычные подарки — кому что. А ему приготовила особенный. Не потому что не успела. А потому что верила в него больше, чем в остальных.
Когда вернулась мать с продуктами, Антон всё ещё сидел на кровати. Лицо мокрое, в руках — часы.
— Ты чего тут? — она заглянула в комнату и увидела коробку. — Что это?
— Бабушкин подарок. Тот самый, особенный.
Людмила подошла ближе, посмотрела на часы, прочитала записку. И тоже заплакала.
— Дедовы, — тихо сказала она. — Я думала, они потерялись давно. Мама всегда говорила, что не знает, где они.
— Она знала.
— Получается, знала. И хранила для тебя.
Антон аккуратно взял часы в руки. Тяжёлые, настоящие. Открыл крышку — внутри циферблат с римскими цифрами, стрелки стояли на четверти третьего.
— Надо завести, — сказал он.
— Ты умеешь?
— Дед показывал. Давно, но я помню.
Он нашёл маленькую головку сбоку, осторожно покрутил. Часы затикали — ровно, спокойно, будто никогда и не останавливались.
Вечером дома Антон показал часы отцу.
— Ничего себе, — присвистнул тот. — Серьёзная вещь. Швейцарские, похоже. Таким лет сто, не меньше.
— Я их не продам.
— А я и не говорю продавать. Просто констатирую.
— Пап, это дедовы часы. Бабушка мне их оставила.
— Я понял, сын.
Отец посмотрел на Антона иначе. С уважением.
— Баба Вера всегда говорила, что ты особенный. Я думал, это просто бабушкина любовь. А оказывается, она серьёзно так считала.
— Она меня не забыла. На Новый год.
— Не забыла. Она тебе самое ценное отдала.
Через несколько дней собрались все взрослые — решать вопрос с наследством. Людмила, Галина и Сергей сели за стол.
— Квартиру продаём, деньги делим на три части, — начала Людмила. — С этим все согласны?
— Согласны.
— Мебель тоже продаём или выбрасываем. Вещи раздаём.
— Я хочу мамин сервиз, — сказала Галина.
— Бери. Люд, тебе что-нибудь надо?
— Фотографии заберу. И альбомы.
— Серёж, а тебе?
— Мне ничего не надо. Деньги за квартиру — и всё.
Потом перешли к мелочам. Кому посуда, кому постельное бельё. Обычные разговоры, не особо приятные, но необходимые.
— А что там с часами? — вдруг спросила Галина. — Мама говорила, у неё папины часы где-то лежат. Дорогие, швейцарские.
— Часы Антону достались, — ответила Людмила.
— Как это Антону? Почему?
— Мама так решила. Там записка была, именная.
— Подожди, но это же семейная реликвия. Почему одному внуку, а не всем поровну?
— Галь, это мамино решение. Она имела право распоряжаться своими вещами.
Галина нахмурилась.
— Ну не знаю. Как-то несправедливо. У меня тоже двое детей, между прочим. И Серёжкина Полинка тоже внучка.
— Мама так решила, — повторила Людмила.
— А завещание есть? Официальное, у нотариуса?
— Завещание на квартиру есть. А на личные вещи — записка с волеизъявлением.
— Ну тогда это можно оспорить, — заявила Галина.
Антон узнал об этом разговоре вечером.
— Тётя Галя хочет часы забрать? — спросил он мать.
— Не забрать. Она считает, что их надо было оценить и включить в общую наследственную массу.
— Как? Это же одни часы.
— Ну, продать и поделить деньги. Или компенсировать стоимость остальным.
— Мам, это бабушкин подарок. Мне лично. Там записка с моим именем.
— Я знаю, сын. Я ей так и сказала.
— И что она?
— Обиделась. Сказала, что я всегда маму к себе перетягивала и настраивала против остальных.
Антон помолчал.
— Это несправедливо.
— Несправедливо. Но Галя так считает.
— И что теперь?
— Ничего. Часы твои, это мамина воля. Личные вещи не входят в наследственную массу, если есть явное указание, кому они предназначены. Никто их у тебя не заберёт.
Галина не успокоилась. На следующей неделе она позвонила Людмиле и устроила скандал.
— Ты специально маму настраивала. Перед смертью небось каждый день к ней ходила, в уши нашёптывала.
— Галь, ты себя слышишь?
— Я всё вижу. Ты и квартиру рядом не просто так купила. Чтобы быть к маме ближе и влиять на неё.
— Мы эту квартиру двадцать лет назад купили. Муж там работу нашёл, так получилось.
— Ага, конечно. Так получилось.
Людмила отключила телефон и долго сидела, успокаиваясь. Потом позвонила брату.
— Серёж, ты в курсе, что Галя говорит?
— В курсе. Она и мне звонила.
— И что думаешь?
— Думаю, что она не права. Но я в эти разборки лезть не хочу.
— То есть тебе всё равно?
— Люд, мама умерла. Мне сейчас не до дележа. Квартиру продадим, деньги поделим — и всё. А из-за каких-то часов ссориться — глупость.
— Это не какие-то часы. Это папины.
— Я понимаю. Но мне они не нужны. И Галке, честно говоря, тоже. Ей просто обидно, что не ей достались.
Конфликт тлел ещё несколько недель. Галина то звонила, то писала гневные сообщения, то демонстративно не разговаривала. Близнецы поддержали мать — тоже обиделись на Антона, хотя раньше с ним нормально общались.
Антон старался не обращать внимания. У него были дела важнее — подготовка к экзаменам выходила на финишную прямую. Каждый день занятия, каждый вечер — учебники. Времени на семейные дрязги не оставалось.
Часы лежали у него на столе, рядом с учебниками. Иногда он брал их в руки, открывал крышку, смотрел на стрелки. Они шли точно, не отставали и не спешили. Дед знал толк в хороших вещах.
Когда было особенно тяжело — перед контрольными, после неудачных тестов — Антон доставал записку и перечитывал: «Ты поступишь, я знаю».
И продолжал готовиться.
В конце апреля позвонила Катька. Старшая сестра, с которой у Антона всегда были нормальные отношения.
— Антош, привет. Как дела?
— Нормально. Готовлюсь к экзаменам.
— Я слышала про историю с часами. Тётя Галя до сих пор бушует.
— Знаю.
— Ты нормально это переносишь?
— Нормально. Мне её мнение не важно.
— Молодец. Правильный подход.
— Кать, а ты сама как думаешь? Честно.
— Честно? Думаю, бабушка знала, что делала. Она никогда ничего просто так не делала. И если выбрала тебя — значит, так и должно быть.
— Спасибо.
— Не за что. Ты поступишь, Антош. Я уверена.
Экзамены прошли в июне. Антон сдал все на отлично — русский, математику, физику. Баллов хватило с запасом.
В день, когда пришли результаты, он достал часы и долго смотрел на них. Потом достал записку и перечитал ещё раз.
«Ты поступишь, я знаю».
Бабушка была права. Как всегда.
Он надел цепочку на шею, спрятал часы под рубашку. Тяжёлые. Тёплые от его тела.
На зачисление Антон пришёл с часами. Они лежали в кармане пиджака, и он время от времени касался их — просто чтобы убедиться, что они на месте.
Мать плакала от радости. Отец жал руку и говорил что-то про гордость и будущее. Антон слушал и кивал, а сам думал о бабушке.
Она не дожила месяц до его экзаменов. Не увидела, как он поступил. Не порадовалась вместе с ним.
Но она знала. Ещё тогда, на Новый год, когда не дала ему подарок вместе со всеми. Она уже знала, что он справится. И приготовила ему подарок на будущее — как залог своей веры в него.
Не успела — сказала она тогда. Соврала. Единственный раз за всю жизнь соврала ему — чтобы сохранить сюрприз.
Первого сентября Антон пошёл на свою первую лекцию. Часы лежали в кармане — тяжёлые, надёжные.
Рядом сидели такие же первокурсники — немного растерянные, немного возбуждённые. Преподаватель говорил о программе курса и требованиях.
Антон слушал и время от времени касался часов через ткань пиджака. Думал о деде, который носил их по праздникам. О бабушке, которая хранила их столько лет. О том, что теперь эти часы — его. Не просто вещь. Связь. С теми, кого больше нет, но кто продолжает быть рядом.
Перед первой парой он достал часы и посмотрел на время. Стрелки показывали ровно девять.
На крышке была гравировка, которую он раньше не разглядел. Мелкие буквы, еле различимые: «В.С. 1958».
Инициалы прадеда. Часы оказались ещё старше, чем Антон думал. Семейная реликвия в третьем поколении.
Теперь — в четвёртом.
Он закрыл крышку, спрятал часы обратно. И улыбнулся.
Спасибо, бабуль.