Выставка ледяных скульптур должна была открыться через три дня, но главный экспонат — лабиринт — отказывался замерзать. Вернее, лед был, но он… тёплый на ощупь.
Я стояла во дворе музея, закутанная в две шали, и с глупым недоумением гладила ладонью стену из искрящегося, казалось бы, льда.
Скульпторы из местного художественного училища вчера закончили работу: ажурная арка входа, извилистые коридоры в человеческий рост, в центре — небольшая площадка с ледяной звездой. Всё это сверкало под декабрьским солнцем, как в сказке.
Но стоило прикоснуться, и вместо ожидаемого леденящего холода пальцы ощущали лишь прохладу, сравнимую с температурой бутылки минералки из холодильника. А в некоторых местах, особенно по углам, лёд был вовсе влажным и рыхлым, будто его только что полили из шланга, а не вырезали при -10°C.
— Он тает изнутри, — сказал я Аркадию Петровичу, который наблюдал за происходящим из окна, попивая чай. — Это же невозможно.
— В нашем музее, Таня, «невозможное» — очень относительное понятие, — ответил он, приоткрыв форточку. — Особенно во дворе. Это место… с историей.
История, как выяснилось, была детской и немного жутковатой.
Много лет назад, ещё до войны, здесь был самый популярный в городе каток. А в 80-е годы с ним произошла странная история. Потерялся мальчик лет семи. Его искали всем двором, родители были в панике. Через два часа его нашли спящим в сугробе у забора, целого и невредимого. На вопрос «Где же ты был?» он уверенно ответил: «Со мной гуляла снежная девочка. Она сказала, что я ей понравился, и повела за руку показывать свой ледяной дом. А потом сказала, что мама плачет, и привела обратно». Рукавичка на его правой руке была мокрой, будто кто-то долго держал его за голую ладонь. Больше на том катке ничего мистического не происходило, но легенда о «снежной девочке» жила среди старожилов.
— И что, вы думаете, это её проделки? — спросила я, скептически оглядывая подтаивающий лабиринт.
— Думаю, что места, как и предметы, могут хранить сильные эмоции, — философски заметил Аркадий Петрович. — Радость, страх, ощущение чуда… А лёд — материя чистая, проводящая. Он может реагировать.
В первую же ночь после этой беседы я сама услышала.
Я задержалась, дописывая отчёт, и вышла во двор, чтобы проверить освещение. И в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города, я уловила это: тихий, серебристый детский смех. Он не звучал в ушах — он звенел прямо в сознании, как эхо из глубокого колодца. Смех был беззаботным, радостным и доносился словно из самого сердца ещё не застывшего лабиринта. Я замерла, но звук не повторился. Зато на щеке, будто в насмешку, приземлилась и растаяла одна-единственная, идеальной формы снежинка.
На следующее утро я решила подойти к делу как настоящий исследователь. Обходя лабиринт, я заметила странность. Одна стена, та, что была обращена к старой липе, не просто не таяла — она была покрыта инеем, густым и пушистым, хотя остальные были гладкими. А в самом низу, почти у земли, в лёд была вморожена маленькая, потёртая монетка в пятнадцать копеек 1979 года. Она вросла в ледяную толщу, как артефакт в янтаре.
Я позвала Аркадия Петровича.
— О! — воскликнул он, увидев монетку. — Вот оно что. Значит, не просто легенда. Монетка — якорь. Якорь памяти. Кто-то потерял её тогда, и она застряла во времени вместе с моментом.
— Что нам делать? Выковыривать её?
— Ни в коем случае. Нужно не якорь убирать, а… помочь кораблю всплыть. То есть, памяти — обрести покой.
Как это сделать, оставалось загадкой. Выставка могла провалиться, а я чувствовала ответственность.
Весь день я наводила справки, пыталась найти того самого мальчика, ставшего взрослым. Имена в старых газетных заметках не назывались, история была больше городской байкой.
Ирония судьбы пришла, как всегда, нежданно.
В тот же день, ближе к вечеру, в музей зашёл мужчина. Высокий, спортивный, с короткой стрижкой и внимательным, изучающим взглядом, который сразу выдавал в нём человека, привыкшего видеть землю с высоты. Он осматривал экспозицию не как обычный посетитель, а с лёгкой ностальгической улыбкой.
— Помню, в детстве здесь на катке катался, — сказал он, подойдя к стойке. Голос у него был спокойный, уверенный. — Жаль, что теперь только музей.
Меня будто током ударило.
— Простите, — осторожно начала я. — Вы не помните ли того мальчика, который… потерялся здесь когда-то?
Он насторожился, улыбка сползла с его лица.
— Откуда вы знаете? Я об этом никому не рассказывал. Да и стыдно как-то — взрослый пацан, заблудился.
— Вы говорили про снежную девочку, — прошептала я, уже почти не сомневаясь.
Он отступил на шаг, глаза расширились.
— Кто вы? — спросил он тихо.
— Я тут работаю. И у нас во дворе… сейчас небольшая проблема. Может, вы поможете? Это будет странно, но я объясню.
Я рассказала ему всё. Про тёплый лёд, про смех, про монетку. Он слушал, не перебивая, и по мере моего рассказа его лицо теряло натренированную сдержанность пилота, становясь всё более юным, почти детским.
— Пятнашка 1979 года… — пробормотал он. — Я тогда именно такую потерял. Хотел сок купить после катка. Значит, это… она?
Мы вышли во двор. Сумерки сгущались, гирлянды на фасаде музея зажглись, отбрасывая на ледяные стены причудливые разноцветные тени. Лабиринт стоял, тихо сияя, и от него по-прежнему веяло не холодом, а странным, сковывающим ожиданием.
Мужчину звали Виктор. Он подошёл к той самой стене с монеткой и долго молча смотрел на неё.
— Я помню её руку, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Она была маленькой, и пальчики были очень тонкие и холодные. Но в её ладони было не страшно. А смех… да, она смеялась. Говорила, что ей одиноко, и что я первый, кто её заметил.
Он медленно, почти ритуально, снял перчатку и вытянул руку. Не к монетке. К гладкой, инеевой поверхности стены рядом с ней.
В момент, когда его обнажённая ладонь коснулась льда, по всему лабиринту прокатился тихий, похожий на хрустальный перезвон, вздох.
Лёд под его пальцами вздохнул и стал меняться. Из матового и рыхлого он превращался в прозрачный, глянцевый, глубокий. Морозный узор пополз от точки касания, как паутинка, покрывая всю стену идеальными, ажурными кристаллами. И прямо под его ладонью проступил, отпечатался в толще льда, чёткий контур маленькой, детской ручки. Она была на несколько размеров меньше его взрослой мужской ладони и будто тянулась к ней, чтобы взяться за руку.
Виктор ахнул, но не отдернул руку. Он закрыл глаза. А я увидела, как по его щеке скатывается одна-единственная слеза. Она упала на снег у его ног.
— Спасибо, — прошептал он, обращаясь к стене, к призраку, к памяти. — И прости. Я вырос. Мне пора идти. И тебе — тоже.
Отпечаток маленькой руки в толще льда дрогнул и начал таять. Не оставляя воды, он просто растворился, исчез, будто его и не было. А лёд по всему лабиринту разом издал громкий, радостный хруст — тот самый звук, который бывает в трескучий мороз, когда всё вокруг сжимается и затвердевает окончательно. Воздух во дворе стал по-настоящему морозным, и дыхание превратилось в струйки пара.
Виктор отнял руку. На его ладони ещё несколько секунд держался лёгкий, узорчатый след инея, повторяющий линии детских пальчиков. Потом и он растаял от тепла кожи.
Он повернулся ко мне. Его глаза были влажными, но в них светилось огромное облегчение.
— Кажется, я только что закрыл давний гештальт, — сказал он с лёгкой, счастливой улыбкой. И в этой улыбке не было ничего от сурового лётчика — только чистая, детская радость. — Спасибо вам. Вы не представляете, как долго я… мы оба… ждали этого.
На следующее утро ледяной лабиринт сверкал на солнце, как алмазная грань. Он был твёрдым, холодным и безупречным. Скульпторы, пришедшие проверить работу, только разводили руками: «Ну наконец-то! Мороз взял своё». Монетка, вмёрзшая в лёд, теперь выглядела не посторонним предметом, а частью художественного замысла, маленькой капсулой времени.
Выставка открылась с большим успехом. Дети с визгом носились по ледяным коридорам, а взрослые любовались игрой света в кристально чистых стенах. Ничто больше не таяло. Никто не слышал детского смеха, кроме, может быть, самого чуткого уха, да и то приняв его за ветер в ветвях старой липы.
А я, глядя на сверкающий лабиринт, думала о том, что иногда чудо — это не что иное, как возможность вернуться на минуту в прошлое, чтобы попрощаться, поблагодарить и наконец-то отпустить. Чтобы и лёд, и душа могли застыть в совершенной, мирной форме. И чтобы лётчик, улетая в своё небо, больше не чувствовал за спиной тихого, тоскующего шёпота из сугроба своего детства.
Дорогие друзья, вы прочитали пятый рассказ цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».