- У нас была дочь. Анечка. Ей было бы шестнадцать. Она пропала. Пять лет назад. Шла из школы. И не дошла...
Ветер был тем вечером особенным. Он не выл и не пел свою степную песню, а лишь слегка трепал полог у входа в фургон, будто кто-то невидимый, затаив дыхание, ждал разрешения войти. Злате шел уже двенадцатый год. Она больше не пряталась за широкую юбку бабушки Маришки, но в её взрослеющих глазах по-прежнему жила та же сосредоточенная глубина, что пугала и притягивала приезжих. Дар никуда не ушёл. Он лишь стал тише, выборочнее, будто сама девочка научилась ставить заслон навязчивому хору потустороннего. Теперь она слышала лишь тех, кто звал настойчиво, чья боль была острее и требовала не просто свидетельства, а участия.
Табор стоял на старом, излюбленном месте у высохшей речушки. Была пора сбора дикого лука и чеснока, женщины суетились, мужчины чинили упряжь. И в эту привычную, шумную жизнь, как острый камень в степи, врезалась чужая, абсолютно немая скорбь.
Они подъехали на старенькой «Волге», покрашенной в неприметный цвет пыли. Вышла сначала женщина — не старая, но сгорбленная, будто несла на плечах невидимый мешок с камнями. Лицо её было замутнённым, неживым. За ней — мужчина, её, видимо, муж. Он держался прямо, но в его глазах стояла такая потерянность, что было ясно: он просто тело, двигающееся по инерции. А между ними… между ними была пустота. Такая зияющая, ощутимая пустота, что взгляд невольно цеплялся за неё, пытаясь разглядеть того, кто должен был там быть.
Их звали Галина и Олег. Они молча прошли к фургону Маришки, и лишь когда старуха, смахнув с колен крошки лепёшки, кивнула им, Галина заговорила. Голос её был монотонным, лишённым каких-либо интонаций.
«У нас была дочь. Анечка. Ей было бы шестнадцать. Она пропала. Пять лет назад. Шла из школы. И не дошла».
Она выдохнула, словно эти слова вытянули из неё последний воздух. Олег продолжил, глядя куда-то поверх голов Златы и Маришки:
«Искали всем миром. Реки прочесали, леса, овраги. Следов — ноль. Ни тела, ни вещей, ни свидетелей. Как в воду канула. Сначала надеялись, что украли, живёт где-то… Потом… Потом просто ждали. Любая весть. Любая. А её нет. Ни жива, ни мертва. Одна пустота».
Галина закрыла глаза, её веки дрожали.
«Я не могу. Я не могу даже горевать по-человечески. Не могу похоронить, не могу помянуть. Я застреваю в тот день, в четыре часа дня, когда её не стало дома. Каждый день. Она где-то в подвешенном состоянии, и я вместе с ней. И с каждым годом… с каждым годом эта пустота становится тяжелее. Она давит. Мы задыхаемся».
Они замолчали. Их горе было не плачущим, не истерзанным. Оно было законсервированным, замороженным во времени. Как болото, которое не шелохнётся, но затягивает беззвучно и навсегда.
Маришка взглянула на Злату. Девочка уже смотрела на эту пару, и выражение её лица было странным — не жалостливым, а сосредоточенно-аналитическим. Она чувствовала эту пустоту. Она видела, как от Галины и Олега тянутся не тонкие нити тоски к умершему, а толстые, чёрные канаты, уходящие в никуда, в туман неопределённости. И в этом тумане… не было ничего. Ни светлого пятна души, ни тёмного пятна насильственной смерти. Просто дыра.
«У вас есть её вещь?» — тихо спросила Злата.
Галина медленно, будто боясь разбудить кого-то, достала из сумки маленького, потрёпанного плюшевого мишку. Одна его пуговица-глаз была пришита заново, нитками другого цвета.
«С ним спала. С самого детства. Больше ничего не взяла. Даже сумку со школьными учебниками дома оставила».
Злата взяла мишку. Игрушка была холодной и безжизненной. Она закрыла глаза, отправившись в привычное путешествие на ощупь, вдоль тех чёрных канатов отчаяния. Она искала хотя бы намёк, искру, след. И… наткнулась на стену. Не на пустоту, а именно на стену. Гладкую, искусственную, сознательно возведённую. Кто-то или что-то намеренно стёрло все следы. Не просто спрятало тело, а отрезало саму связь, самую возможность чувствовать, искать, знать.
Это был не призрак, не потерянная душа. Это было отсутствие. Намеренное, злое, техничное.
Злата открыла глаза, и в них мелькнуло нечто новое для неё — холодный, почти взрослый гнев.
«Её нет среди мёртвых», — сказала она. Галина ахнула, в её глазах вспыхнул дикий, болезненный свет надежды. «Значит, жива?»
«Я не знаю, что значит «жива», — честно ответила Злата, всё ещё чувствуя привкус той искусственной стены. — Её… стёрли. Из всех полей. Из памяти земли, наверное. Такое бывает, когда… когда нужно, чтобы никто и никогда не нашёл. Ни живым, ни мёртвым».
Олег побледнел.
«Кто? Зачем?»
«Я не знаю кто. Но зачем… чтобы вы страдали именно так. Чтобы мучились не зная. Это… это особенная жестокость». Злата посмотрела на мишку в своих руках. И тут она почувствовала не в поле, а в самой игрушке. Крошечную, зажатую, спрятанную каплю чего-то тёплого. Не память души, а память любви. Последнее прикосновение детских пальцев, последнее объятие перед уходом в школу. Этот мишка был не свидетелем исчезновения. Он был свидетелем жизни. Последним её островком.
И эта капля тепла, такая хрупкая, натолкнула её на мысль. Если нельзя найти саму Аню, может, можно найти момент, когда её «стёрли»? Сам акт стирания должен был оставить шрам. Не на человеке, а на месте.
«Ведите меня туда, — сказала она, неожиданно твёрдо. — Туда, где она шла в последний раз. Ко мне нужно самое сильное место её жизни. Ваш дом».
Они ехали в город несколько часов. Злата видела из окна машины, как степь сменяется полями, потом убогими пригородами, потом серыми пятиэтажками. Город был чужим, шумным, пахнущим бензином и тоской. Дом Галины и Олега оказался в самом обычном дворе-колодце. Квартира была музеем горя: фотографии улыбающейся девочки на всех стенах, её комната застыла в том самом дне, даже тетрадь на столе была раскрыта на незаконченной домашней работе.
Но Злату интересовало не это. Она попросила мишку и попросила их выйти, оставив её одну в комнате девочки. Она села на кровать, прижала к груди игрушку и не стала искать среди мёртвых. Она стала искать среди живых. Вернее, среди следов жизни, оставленных в этом пространстве. Она настроилась не на душу Ани, а на её отсутствие. На ту самую дыру.
И дыра заговорила. Не голосом, а чувствами. Ужасом, внезапным и оглушающим. Кратковременной борьбой. И затем — стремительным удалением. Не в смерть. В нечто другое. В темноту, которая была не концом, а местом. Конкретным местом. И там… там был запах. Сырости, масла и чего-то химического, едкого. И звук. Ровный, монотонный, низкий гул механизмов.
А ещё — ощущение взгляда. Чужого, любопытствующего, холодного. Взгляда того, кто наблюдал за процессом «стирания».
Злата вышла из комнаты бледная.
«Её увезли. Живую. Недалеко. Там, где есть большой гул, как от станков или генераторов. И сыро, пахнет машинным маслом и кислотой. И… там есть человек. Мужчина. Он смотрел. Он получал от этого… удовольствие».
Галина закачалась, Олег подхватил её.
«Заводы, — прошептал он хрипло. — На окраине. Старые цеха, подвалы… Но их десятки!»
«Это не просто завод, — покачала головой Злата, всё ещё прислушиваясь к эху того места. — Это место, где что-то прячут. Намеренно. Там есть чувство… давней тайны. Много лет».
Они поехали по окраинам. Злата молчала, прижав лоб к холодному стеклу, пытаясь уловить в мелькающих видах отзвук того ощущения. И когда они проезжали мимо заросшего бурьяном забора с полустёртой надписью «Ремонтно-механические мастерские», её всего передёрнуло.
«Здесь. Остановитесь».
Место выглядело заброшенным. Разбитые окна, ржавые ворота. Но Олег, бывший в прошлом инженером, нахмурился.
«Генераторы тут стоят. Слышите гул? Под землёй. И запах…»
Они вошли через пролом в заборе. Внутри царила мертвая тишина, но Злата шла уверенно, ведомая внутренним компасом, настроенным на ту самую, леденящую пустоту. Она привела их к неприметной, заваленной мусором двери в подвал цеха. Дверь была заперта на здоровенный, новый висячий замок, резко контрастировавший со всеобщим запустением.
Олег, не говоря ни слова, нашёл в развалинах кусок арматуры и с силой, рождённой пятилетней яростью и отчаянием, высадил замок. Дверь со скрипом открылась, и на них пахнуло тем самым — сыростью, маслом и едкой химией.
Лестница вела вниз, в темноту. Включив фонарик телефона, они спустились. Это был не просто подвал. Это было бомбоубежище, оборудованное в советские времена и позже переделанное во что-то иное. Чистые стены, провода, система вентиляции с негромким, но ровным гулом. И в глубине, за очередной дверью… они услышали тихий, ритмичный стук. Как будто кто-то методично ударял по металлу.
Олег распахнул дверь.
Комната была освещена тусклой лампой дневного света. В ней стояли стеллажи с консервами, водой, аптечкой. А у дальней стены, прикованная тонкой цепью за лодыжку к массивной трубе, сидела девушка. Грязная, исхудавшая, с коротко остриженными волосами. Она стучала обломком кирпича по трубе, и в её глазах не было ни надежды, ни отчаяния — лишь автоматическое, животное существование. Ей могло быть лет шестнадцать.
Галина вскрикнула — негромко, словно боялась спугнуть видение, — и рухнула на колени. Девушка подняла на неё взгляд. Долгий, невидящий. Потом её губы беззвучно шевельнулись: «Ма… ма?»
Это была Аня. Не мёртвая. И не живая в полном смысле. Запрограммированная на выживание в четырех стенах, лишённая времени, солнца, будущего. Обезумевший от горя отец превратил её в тайну, в свою личную вещь, которую он навещал, кормил, наблюдал, пытаясь остановить время и вернуть себе хоть какую-то иллюзию контроля над жизнью, которая от него ускользнула после череды личных катастроф. Он был не маньяком в обычном понимании. Он был сломленным человеком, чья любовь извратилась в чудовищную, эгоистичную одержимость.
История, которую они узнали позже из обрывков его дневников и признаний, была банально-ужасной. Он потерял работу, затем умерла его мать, жена ушла к другому. Мир рухнул. И единственным светом оставалась дочь. Боязнь потерять и её, страх, что она вырастет и покинет его, перерос в паранойю, а затем — в чудовищный план. Он инсценировал похищение, будучи сам «образцовым» отцом-искателем, а сам держал её в убежище, которое готовил годами, как фанатичный выживальщик. Он «стирал» её из мира, чтобы она принадлежала только ему. Навсегда.
Аня не узнала их сначала. Пять лет изоляции, лишения речи, света, человеческого общения сделали её полурастением. Но когда Галина, рыдая, обняла её, в оцепеневшем теле что-то дрогнуло. Она замерла, потом слабо, неуверенно обняла мать в ответ.
Злата стояла в стороне, наблюдая за этой сценой. В её груди не было радости. Была ледяная пустота и усталость. Она нашла не душу. Она нашла чудовище, созданное живым человеком. И это было страшнее любого призрака.
Полиция, скорая, следствие… Всё это было потом. Девочку забрали в больницу. Отца — в изолятор. Мать и отчим (Олег оказался вторым мужем Галины, настоящий отец был тем самым монстром) были в шоке, но их пустота начала заполняться — болью, ужасом, но и возможностью действовать, помогать, возвращать.
Перед отъездом Галина подошла к Злате. Она не благодарила. Она просто смотрела на неё, и в её глазах было столько сломанного и вновь собранного света, что слова были излишни.
«Ты вернула мне не дочь, — прошептала она. — Ты вернула мне право горевать. И право бороться. Теперь я знаю, за что».
Злата кивнула. Она вернулась в табор, но эта история не отпускала её. Она легла на неё камнем. Потому что в ней не было завершённости. Аня была жива, но её душа, её детство, её личность были украдены и, возможно, не восстановятся полностью. А её отец… его душа была искалечена ещё раньше, и его монструозный поступок был лишь симптомом. Где здесь справедливость? Где исцеление?
Маришка, видя её метания, однажды сказала, глядя на закат:
«Не все нити можно красиво связать, дитя. Иногда их просто обрезают. И боль остаётся. Но ты дала им шанс начать новую ткань. Из обрывков. Это всё, что в наших силах. Мы не судьи. Мы… свидетели, которые иногда могут подать голос тем, кого не слышат».
Прошли месяцы. В табор пришло письмо от Галины. Аня медленно, очень медленно возвращалась к жизни. Училась говорить заново, боялась открытых пространств, но в её глазах иногда проскальзывала искра — любопытства к птице за окном, к вкусу шоколада. Она была тенью, но тенью, которая начала понемногу наполняться светом. А её отец, в тюрьме, наконец-то начал говорить с психиатрами. Не оправдываться. Говорить о своей боли, которая предшествовала преступлению. Возможно, для него это тоже было началом какого-то, пусть и страшного, исцеления.
Злата перечитывала письмо и смотрела на степь. Её дар был не ключом к раю и не мечом возмездия. Он был лопатой, которой можно было докопаться до страшной, грязной правды, закопанной в самом человеческом сердце. И после этого приходилось жить с тем, что найдено. Справляться не с тайной, а с ужасающей ясностью.
Она больше не была просто девочкой, которая видит мёртвых. Она стала той, кто видит самые тёмные закоулки живых. И это знание было тяжелее любого шепота с того света. Но это был её путь. Её крест. И её смысл — не в том, чтобы давать счастливые концы, а в том, чтобы заменять невыносимую пустоту незнания — тяжёлой, но выносимой правдой. Чтобы хотя бы знать, с чем бороться. Или что оплакивать.
А ветер в степи выл свою вечную песню — о потерях, о надеждах, о правде, которая всегда горше лжи, но только она одна даёт шанс сделать следующий шаг. Пусть даже в темноту. Но свой шаг
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало ниже по ссылке:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить