Лето 1986-го — последнее, что я помню без тени будущего. Мне было шестнадцать, впереди маячили выпускные, вступительные, взрослая жизнь с её суетой и тревогами. А тогда… тогда мир был прост: пруд, велосипед, бескрайние луга и лес, в котором я чувствовал себя как дома.
Поехать на море не вышло: маме отпуск давали только в августе. Зато тётя Лариса, младшая сестра матери, с радостью согласилась принять меня в своей деревне под Рязанью. Дом достался ей от бабушки, ушедшей из жизни, когда я ещё не умел читать. Мама с двумя другими сёстрами давно разъехались — одна в Кишинёв, другая на Мурманск. А Лариса, которую в семье дразнили «лесной ведьмой», вернулась туда, где выросла, и устроилась учителем биологии. Ей там нравилось — по-настоящему, без притворства.
Мы виделись редко, но связь между нами всегда была особой. Именно она дала мне имя — Егор — в честь какого-то старинного героя из забытой повести. Она научила меня слушать лес: различать щелчок дятла от треска сухой ветки, читать следы на земле, понимать, когда грибы идут «в рост», а когда — нет. Благодаря ей я перестал бояться темноты в чаще. Для меня лес был не хаосом, а живым организмом, дышащим под сенью сосен.
Июнь прошёл легко — как сон на солнце. Мы с ребятами из соседних усадеб бродили по берегам, купались до посинения, гоняли на великах, пока не садилось солнце. А однажды мне захотелось проверить — действительно ли я так хорошо знаю лес, как думаю.
— Пойду через тайгу в Сосновку, — заявил я за ужином.
Тётя Лариса не удивилась. Она лишь кивнула, достала из комода потрёпанный компас, карту, завернула в пергамент кусок хлеба с копчёной колбасой и сказала:
— Возвращайся до заката. И не забывай — в лесу время течёт иначе.
Я не придал словам значения. Всё шло гладко первые два часа. Мох мягко пружинил под кедами, сосны шептали над головой, в воздухе витал запах смолы и черники. Я даже пожалел, что не взял «Зенит» — такой кадр получился бы для школьной выставки!
Но потом лес изменился.
Свет стал тусклым, словно небо накрыли тканью. Звуки исчезли — ни птиц, ни жужжания, даже ветер умолк. Только комары, густой рой, нападали без страха, несмотря на одеколон «Тройной». А компас… Стрелка метались, будто пыталась убежать от магнита, а потом и вовсе застыла — как мёртвая.
Я ускорил шаг, стараясь не думать, что заблудился. Ведь я же шёл точно по маршруту! Но внутренний голос шептал: *Ты уже не там, где должен быть.*
И тогда — тропа.
Не обозначенная на карте, но чёткая, протоптанная чьими-то ногами. Я пошёл по ней, надеясь выйти к дороге. Вместо этого вышел к поляне.
На ней стояла деревня. Не Сосновка — та была новее, с проводами и сельсоветом. Здесь же всё дышало стариной: избы с резными ставнями, колодец с журавлём, даже одежда на людях — грубые сарафаны, лапти, косоворотки. Как на снимках из школьного музея, посвящённого военным годам.
Я постучал в ближайшую избу.
Открыл дверь старик. Высокий, прямой, с бородой, белой как иней, — и взглядом, в котором читалась тоска, старше самого леса.
— Извините, — сказал я, — я из Тетеревок, в Сосновку шёл. Заблудился. Подскажете дорогу?
Он долго смотрел на меня, потом тяжело вздохнул:
— Сосновки у нас нет. Да и леса за нашей деревней — глухие. А мы в Носове живём.
Носово? Я знал, что такой деревни на картах давно нет. Но спорить не стал.
Старик пригласил меня в дом. В избе пахло травами и старым деревом. На полке — игрушки: деревянная лошадка, медведь без уха, кукла в ситцевом платье. У печи — пучки укропа. На стене — чёрно-белое фото девочки в платке.
— Внучка, — сказал он, проследив мой взгляд. — Глашенька. В город увезли — к доктору. Приболела.
Я кивнул, выпил чай из глиняной кружки. Он был странный — с каждым глотком вкус становился насыщеннее, будто возвращал воспоминания, которых у меня не было. Глаза начали слипаться.
Когда я очнулся от дрёмы, за окном гремели вороны, а в ноздри ударил запах гари.
— Дедушка! — крикнул я. — Пожар!
Он стоял у окна, бледный, как стена.
— И снова не успели… — прошептал он. — И ты не успел, парнишка. Жаль…
Он вышел. Я — за ним.
Над поляной клубился дым. Огонь полз по кронам, охватывая избы одну за другой. Люди — те самые, в старинной одежде — стояли у края деревни. Ни криков, ни паники. Только молчаливая покорность. А потом, разом, как по сигналу, двинулись навстречу пламени.
Я кричал, умолял бежать, прятаться — но они шли, будто возвращались домой.
Последним шёл дед. Уже у самой огненной стены он обернулся и крикнул сквозь треск:
— Прости, Егорушка! Каждый год забываем про огонь! И тебя подвели… Прости нас! Бога ради!
И шагнул в пламя.
Я упал на землю, задыхаясь, плача, крича — пока не провалился в чёрную пустоту.
Очнулся под утро. Роса, кузнечик, чистый воздух. Ни пожара, ни изб — только высокая трава да еле угадываемые очертания старых фундаментов. В кустах — ржавый обруч от колеса, обугленный осколок стекла.
Я бежал, не оглядываясь.
На шоссе меня подобрал дачник на «Жигулях». Дома тётя Лариса чуть не лишилась чувств от облегчения. Соседка — баба Глаша, пожилая женщина с глазами, полными тихой боли, — накормила водителя, а мне дала валерьянку.
Когда я, дрожа, рассказал, что видел, тётя долго молчала. Потом налила себе рябиновки, выпила и сказала:
— Я атеистка. Но… в Носове до войны жили люди. В 1941-м лесной пожар окружил деревню со всех сторон. Все, кто был внутри — сгорели. Только одна девочка спаслась: её увезли в город с аппендицитом. Её звали Глафира. Это — наша баба Глаша. А дед её… как раз с белой бородой. Умер в тот день. Она до сих пор хранит его фото.
Я молчал.
— Получается… я видел призраков?
— Получается, Егор, что да. Или… лес показал тебе то, что не может забыть.
С тех пор прошло много лет. Я вырос, уехал, стал кем-то другим. Но иногда, во сне, я снова оказываюсь на той поляне. Всё так же пахнет хвоей и дымом. И я снова слышу: «Прости нас…».
Просыпаюсь в поту, кашляя от дыма, которого нет.
Но лес помнит.
И, кажется, ждёт меня снова.