— Мы, смотрители, — сказал он, с нервным подёргиванием века. — Мы не просто работаем. Мы служим. Мы потомки тех, кто когда-то договорился с ним. Он позволял нашим предкам селиться у подножия, пасти оленей, собирать ягоду. А мы…
Зима в тот год была не просто суровой, а тихой. Непривычно тихой для Златы, чей внутренний мир, всегда наполненный шепотом и тенями, теперь походил на заснеженную степь — бескрайнюю, чистую и безмолвную. Она училась жить в этой тишине, ловя себя на странных привычках: замирала, чтобы «прислушаться» к новому человеку, и слышала лишь биение собственного сердца; смотрела вдаль, ожидая увидеть смутный силуэт, и видел только колышущуюся на ветру бурьян. Это было освобождение, но и потеря. Как если бы у неё отняли одно из чувств.
И вот, в такую глухую пору, когда табор спал под толстым снежным одеялом, а дым из труб стоял столбами в морозном воздухе, к ним пришли необычные просители.
Их было трое. Они появились на рассвете, идя по снегу гуськом, без машин, без лишнего груза. Трое мужчин. Их лица были загорелыми и обветренными не степным, а каким-то иным, более резким ветром. Одежда — прочная, походная, без намёка на роскошь, но и без бедности. В их глазах, холодных и оценивающих, читалась привычка к долгому ожиданию, к созерцанию неподвижного. Они походили на скалы, которые внезапно решили сойти с места и куда-то прийти.
Старший, судя по всему, представился кратко:
— Меня зовут Андрей. Это Игорь и Лев. Мы из заповедника. «Скалистые Столбы».
Голос его был низким, без эмоций, как скрежет камня.
— У нас проблема. Не человеческая. Вернее, ставшая человеческой. Мы слышали, ты разговариваешь с… тем, что осталось. Нам нужно поговорить с тем, что ещё не ушло, но должно.
Маришка, пригласившая их в фургон, насторожилась.
— Что вы имеете в виду? Девочка не экзорцист.
— Мы не знаем, кто она, — честно сказал Андрей. — Но мы знаем, что она была мостом. А нам нужен именно мост. К нему.
— К кому?
— К Духу Горы. К Хозяину Столбов. — Андрей выдержал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Он умирает. И его смерть… убьёт нас всех.
Они рассказали историю, которая длилась не годы, а столетия. «Скалистые Столбы» — не просто заповедник с причудливыми скалами. Это было Место Силы, одно из немногих, ещё не растерзанных цивилизацией. И там жил Дух. Не призрак человека, а древнее, мощное сознание, сросшееся с гранитом, с тайгой, с быстрыми реками. Местные народы называли его Хранителем, иногда — Стариком Горным. Он был доброжелателен, но требовал уважения. Давал охотникам удачу, защищал от лавин, но гневался на пожары, на браконьеров, на попытки что-то изменить в его владениях.
— Мы, смотрители, — продолжил Игорь, более молодой, с нервным подёргиванием века. — Мы не просто работаем. Мы служим. Мы потомки тех, кто когда-то договорился с ним. Он позволял нашим предкам селиться у подножия, пасти оленей, собирать ягоду. А мы… мы оберегали его сон, его покой. Мы — проводники между его волей и миром людей.
— А теперь? — спросила Маришка.
— А теперь он стареет, — сказал Лев, самый молчаливый. — Гора стареет. Мир вокруг становится шумнее, грязнее. Дыхание его становится тяжёлым. Мы чувствуем это. Скалы, которые веками стояли неколебимо, начали осыпаться. Родники, бившие из-под них, мелеют. Звери уходят. И в его сне… появилась боль. Мы слышим её в ветре. Она гудит под ногами. И если он уснёт навсегда, не передав силу, не совершив последний переход… энергия места взорвётся. Лавины сойдут со всех склонов. Реки выйдут из берегов. Земля содрогнётся. Наш посёлок, да и не только он… его не станет.
— Почему вы думаете, что я могу помочь? — тихо спросила Злата. — Я говорила с душами людей. Иногда… с другими сущностями. Но с горой? С целым местом?
— Ты умеешь слушать, — сказал Андрей, впервые глядя прямо на неё, и в его взгляде была не просьба, а необходимость. — А нам нужно, чтобы его УСЛЫШАЛИ. По-настоящему. Не как эхо в ущелье, а как… как старшего. Нам нужно передать ему наше беспокойство. И узнать… что ему нужно для спокойного ухода. Какой обряд, какое действие. Мы выполняли все ритуалы предков. Не помогает. Значит, ритуал должен быть новым. Соответствующим времени. И, возможно, его должен совершить не мы, а кто-то… незапятнанный нашими договорами. Чистый проводник. Как ты.
Злата почувствовала не страх, а глубочайшее, почти физическое уважение к этим людям и к их ноше. Их горе было не личным, а вселенским. Они не плакали о потере жены или ребёнка. Они оплакивали целый мир, уходящий в небытие, и вместе с ним — свою судьбу, смысл жизни поколений.
— Я не чувствую его отсюда, — честно сказала она. — Мой дар… он изменился. Я не слышу голосов так, как раньше.
— Тогда почувствуй по-другому, — не отступал Андрей. — Приезжай. Посмотри на него. На Столбы. Может, они с тобой заговорят. Иначе… нам остаётся только ждать конца и хоронить своих.
Маришка долго молчала, взвешивая риски. Поездка в далёкий заповедник, в дикие места, зимой… Но в глазах этих людей была та самая, последняя надежда, от которой не отказываются.
— Сколько времени есть?
— Месяц. Может, два, — ответил Игорь. — Осыпания участились. Земля дрожит по ночам. Звери почти все ушли. Он из последних сил держится.
— Мы поедем, — неожиданно для себя сказала Злата. — Мне нужно это увидеть.
Дорога заняла несколько дней. Они летели на самолёте до ближайшего города, потом на стареньком «уазике» тряслись по разбитым таёжным дорогам, и, наконец, последние километры прошли на лыжах. Воздух с каждым шагом становился другим — не просто холодным, а острым, напоенным запахом хвои, снега и чего-то древнего, каменного.
И вот они вышли на опушку, и Злата увидела ИХ.
«Скалистые Столбы». Это название ничего не говорило о реальности. Перед ней вздымались в небо не просто скалы, а титанические изваяния, будто высеченные рукой безумного гигантского скульптора. Одни походили на застывших великанов, другие — на раскрытые пасти, третьи — на гигантские скворечники. Они были красновато-бурого цвета, и снег лежал на них лишь тонкими, неровными шапками, будто не решаясь покрыть полностью. От них веяло немыслимым возрастом и безмолвным, тяжёлым знанием. И ещё… тихой, глубокой печалью.
Злата замерла. Она не слышала голосов. Но она почувствовала НАСТРОЕНИЕ места. Оно было похоже на огромное, старое, уставшее животное, которое лёгло отдохнуть и понимает, что больше не встанет. И от этого понимания по всему лесу, по всем скалам разливалась медленная, пронизывающая грусть.
Посёлок смотрителей оказался крохотной горсткой домиков у подножия самого большого Столба. Люди здесь жили тихо, говорили мало, смотрели на Злату не со страхом, а с осторожной, почти религиозной надеждой.
На следующий день её повели к Сердцу. Так они называли небольшую, скрытую от посторонних пещеру у основания главной скалы. Вход в неё напоминал трещину в мире. Внутри было сухо и тихо. В центре грота лежал огромный, отполированный временем и бесчисленными прикосновениями камень, похожий на алтарь. На нём лежали дары — ветки кедра, сушёные ягоды, лоскутки цветной ткани.
— Здесь мы с ним говорим, — объяснил Андрей. — Вернее, пытаемся говорить. Раньше… раньше был отклик. Тепло от камня, шелест, чувство одобрения или недовольства. Теперь… ничего. Только холод. И ощущение, что он уходит всё глубже, туда, куда мы не можем дотянуться.
Злата подошла к камню. Положила на него ладонь. Камень был ледяным. Но не мёртвым. Словно холодным был сон. Она закрыла глаза, отключив обычные чувства, пытаясь настроиться на то, что когда-то было её вторым зрением. Она искала не голос, а присутствие. И она нашла его. Огромное, расплывчатое, как туман над горной долиной, сознание. Оно дремало. Но его сон был тревожным, прерывистым. В нём мелькали обрывочные образы: бегущие по склону олени, которых больше нет; чистые струи родников; лица первых смотрителей, давно ставшие прахом; и — трещины. Трещины в скалах, в земле, в самом его существе. Боль от этих трещин была тупой, постоянной, как ноющая рана.
Он не умирал от «старости» в человеческом понимании. Он умирал от одиночества. От того, что мир вокруг него изменился до неузнаваемости. Шум машин (пусть и редких), звон мобильных телефонов, гул далёких самолётов — всё это резало его тонкий слух, предназначенный для шелеста листьев и пения птиц. Загрязнённый воздух, кислотные дожди — отравляли его «тело». Он был существом иной эпохи, и эпоха эта безвозвратно уходила, оставляя его одного в чужом, шумном и бездушном мире. Его угасание было добровольным уходом из мира, который больше не стоило хранить.
Злата открыла глаза.
— Он не хочет больше жить, — тихо сказала она. — Ему больно от этого мира. Он устал. Он решил уйти.
— Но тогда мы все умрём! — вырвалось у Игоря.
— Он знает, — сказала Злата, и в её голосе прозвучала странная, взрослая уверенность. — И ему жаль. Но эта жалость слабее боли. Ему нужна… не причина остаться. Ему нужна помощь уйти красиво. Не со взрывом, а… с лёгкостью. Чтобы его энергия не разорвала всё вокруг, а мягко вернулась в землю, в небо, в воду. Ему нужен проводник и для этого.
— Что мы можем сделать? — спросил Андрей, и в его голосе впервые дрогнула стальная уверенность.
— Он хочет… услышать историю, — медленно говорила Злата, ловя образы. — Не свою. Он её знает. Историю этого места глазами людей. От самого начала. От первого человека, который пришёл сюда с благоговением. До сегодняшнего дня. Он хочет знать, что его существование не было напрасным. Что он оставил след не только в камне, но и в сердцах. Он хочет, чтобы его проводили не как стихийную силу, а как… дедушку. Мудрого старшего. И тогда, насытившись этой любовью и памятью, он сможет раствориться мирно.
Андрей обменялся взглядами с другими смотрителями.
— Значит, нужно рассказать. Всё. Но как? Просто говорить здесь?
— Нет, — Злата покачала головой. — Нужен ритуал. Символичный. Нужно собрать всех, кто помнит. Не только вас, смотрителей. Местных стариков из посёлков, охотников, даже тех учёных, которые с уважением изучали это место. Нужно разжечь большой костёр не для тепла, а как маяк. И каждый должен будет положить в огонь что-то, что символизирует его связь с Горой. Не вещь. Название. Или рисунок на бересте. И рассказать свою историю. Историю встречи с этим местом. Самую яркую. А я… — она снова положила руку на камень, — я буду пытаться передавать эти истории ему. Быть голосом для вас и ухом для него.
Это был безумный план. Но другого не было.
Подготовка заняла неделю. Разослали вести, собрали людей. Пришли не многие — человек двадцать. Но это были те, чья жизнь была действительно переплетена со Столбами. Седая старуха-эвенкийка, которая помнила, как её дед водил сюда оленей. Суровый охотник, которого камень, упавший со скалы, предупредил о лавине и спас жизнь. Молодой геолог, который, по его словам, «заболел» этим местом и возвращался сюда каждый год, чтобы просто сидеть и слушать тишину. И, конечно, смотрители с их поколениями преданий.
Наступил вечер. Мороз сковал воздух так, что он звенел. На большой поляне перед лицом главного Столба сложили гигантский костёр из сухого кедрача. Когда пламя взметнулось вверх, осветив красным светом заснеженные громады скал, стало казаться, что великаны проснулись и смотрят на это действо.
Андрей начал первым. Он не рассказывал историй. Он говорил фактами, но фактами, полными любви.
— Мой прадед, Фёдор, пришёл сюда в 1902 году. Он был беглым каторжанином. Гора укрыла его. Дал ему пещеру, дичь, воду. Он поклялся служить ей. И служил до ста лет. — Он бросил в огонь старую, истёртую монету царской чеканки. — Это его счастливый рубль. Он всегда носил с собой. Спасибо, что принял его.
Один за другим люди подходили к костру. Эвенкийка запела горловую песню, древнюю, как сами горы, о духе-хозяине тайги. Бросила в огонь засохший кусочек оленьего рога. Охотник рассказал, как в метель вышел к этой пещере и нашёл здесь спасение. Бросил стальной нож, который ему подарил отец, тоже охотник. Геолог положил в огонь страничку из своего полевого дневника с восторженными описаниями Столбов.
Каждая история была каплей. Но, собранные вместе, они становились рекой. Рекой памяти, благодарности, любви. Злата сидела у самого камня в пещере, положив на него обе ладони. Она не «переводила» слова. Она впитывала эмоции, суть каждого рассказа, и мысленно, всем своим существом, проецировала их в то спящее сознание, которое чувствовала под пальцами.
Сначала ничего не происходило. Потом камень под её ладонями стал… не теплеть, а вибрировать. Слабо, едва уловимо. Как гитарная струна, которую тронули в соседней комнате. Вибрация росла. Из глубины пещеры послышался глухой, не звук, а скорее ОЩУЩЕНИЕ звука — низкого, протяжного, похожего на стон, но в нём не было боли. В нём было… узнавание.
А на поляне произошло чудо. Пламя костра, ровно горевшее до этого, вдруг взметнулось выше, образовав столб огня, который закрутился, словно торнадо. Искры взлетали в небо, не гасну, а рассыпаясь золотой пылью. И этот золотой дождь стал оседать на скалы, на деревья, на лица людей. Он не жёг. Он был тёплым и ласковым. Люди замерли, глядя на это, и на многих текли слёзы — не от горя, а от благоговения.
В пещере Злата увидела (или ей показалось) образ. Не человека. Образ самого места, но оживший. Реки текли светом, деревья шелестели мудростью, скалы дышали покоем. И из этого образа к ней протянулась мысль, простая и ясная:
*«Довольно. Я сыт. Я видел. Не всё забыто. Не всё осквернено. Есть ещё те, кто помнит язык камня и шёпот ветра. Этого достаточно. Теперь я могу спать. Скажи им… спасибо. И… прощайте. Пусть хранят память. И пусть идут дальше. Их путь — теперь их. Мой — закончен.»*
Вибрация под ладонями Златы стала затихать. Ощущение огромного присутствия стало таять, как туман на утреннем солнце. Но исчезало оно не в никуда, а растворялось в окружающем мире, отдавая ему последнее тепло, последнюю силу. Она чувствовала, как энергия уходит в землю, в корни деревьев, в спящие семена, в самый воздух, становясь чище и свежее.
На поляне огненный столб медленно опустился, костёр снова стал просто костром. Но что-то изменилось. Давление, висевшее над ущельем все эти месяцы, рассеялось. Воздух стал легче дышать. И воцарилась тишина. Но не мертвая, а глубокая, умиротворённая. Тишина после долгого, тяжёлого труда.
Злата вышла из пещеры. Люди смотрели на неё. Никто не спрашивал. Они и так всё поняли. На их лицах была печаль — потому что кончилась эпоха. Но не было отчаяния. Было принятие. И огромная, всеобщая благодарность, обращённая и к ушедшему Духу, и к этой хрупкой девочке, которая помогла ему уйти достойно.
После ритуала Злата с Маришкой пробыли в заповеднике ещё несколько дней. Земля больше не дрожала. Лавины не сходили. Ветер свистел в ущельях своим обычным, не зловещим свистом. Смотрители ходили по своим делам с новым выражением на лицах — они выполнили долг. Самый последний и самый важный.
В ночь перед отъездом Злате снова приснился сон. Она стояла на той же поляне, но скалы вокруг были не красновато-бурыми, а прозрачными, как янтарь, и светились изнутри мягким, золотистым светом. Перед ней стоял старик. Но не человек. Его черты были сглажены, как у речной гальки, борода и волосы сплетались из корней и мха, а глаза были цвета тёмного нефрита.
— *Спасибо, маленькая река*, — сказал он, и голос его был похож на журчание подземного ключа. — *Ты была чистым руслом. Благодаря тебе я смог увидеть конец своей реки и слиться с океаном. Ты не только проводила меня. Ты напомнила мне, что даже в конце пути можно найти красоту.*
— *А что будет с местом?* — спросила она во сне.
— *Оно будет жить. Без моего сознания, но с моей силой, вложенной в него. Оно станет… просто прекрасным местом. Таким, каким и должно быть. А люди… пусть помнят. Этого достаточно.*
Он коснулся её лба чем-то тёплым и шершавым, как кора старого кедра. *«Ты нашла новое русло для своего дара. Не потеряла его. Превратила. Так и должно быть. Всё течёт. Всё меняется. И ты тоже.»*
Проснувшись, Злата почувствовала себя необычайно спокойной. И ещё кое-что. В тишине её разума, там, где раньше был лишь лёгкий звон пустоты, теперь звучал… отголосок. Не голос. Шёпот. Но не внешний. Внутренний. Как будто её собственная интуиция, всегда бывшая острой, теперь обрела язык. Она не «слышала» духов. Она теперь ПОНИМАЛА места. Чувствовала их историю, их настроение, их боль или радость, просто находясь рядом. Её дар трансформировался окончательно: из медиума в сенсетива, из слушателя мёртвых — в чувствующего живую душу мира.
Возвращение в табор было возвращением в другую жизнь. Она рассказала бабушке о сне и о новых ощущениях. Маришка долго молчала, а потом сказала:
— Значит, так. Ты не утратила связь. Ты её возвысила. Теперь ты можешь слышать не страдающие души, а душу самой Земли. Это дар ещё более редкий и ещё более ответственный. Но он твой. И, кажется, он не будет разрывать тебя на части.
---
Прошла весна, пришло короткое, жаркое лето. Табор кочевал по своим тропам. Злата постепенно привыкала к своему новому восприятию. Теперь, проходя мимо старого дерева, она чувствовала его возраст, его радость от солнца или усталость от засухи. Подходя к реке, она ощущала её характер — игривый или спокойный. Это был диалог с миром на уровне чувств, а не слов. И он приносил ей мир.
И вот, в один из таких дней, к табору привели мальчика.
Его привела молодая, измождённая женщина — его тётя. Сам мальчик, Витя, лет девяти, был необычайно тихим и бледным. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был обращён внутрь себя, а руки постоянно что-то перебирали — краешек одежды, свои пальцы. Он выглядел так, будто нёс в себе какую-то невыносимую, жгучую тайну.
— Он не говорит, — скороговоркой зашептала тётя, Наталья. — Уже полгода. Ни слова. Сначала думали — шок, trauma. Его родители… они погибли. Не вместе. Мама — год назад, от болезни. Папа… папа умер три месяца назад. Не своей смертью. Его… нашли. Самоубийство. Вите сказали, что несчастный случай. Но он… он видел. Он был дома. Он всё видел. И с тех пор — молчок. И ещё… он рисует. Одно и то же.
Она достала из потрёпанной сумки пачку детских рисунков. Злата перелистала их. На каждом был один и тот же сюжет, нарисованный с навязчивой точностью: комната. Стол. На столе — листок бумаги и ручка. А на полу… фигура человека.
---
На рисунках, исполненных с пугающей для девятилетнего ребёнка настойчивостью, было одно и то же: та же комната, тот же стол, та же лежащая фигура. Но вглядевшись, Злата заметила детали. На некоторых рисунках из-под двери комнаты была видна тень — детская, с растрёпанными волосами. На других — на листке бумаги на столе были прорисованы крупные, корявые буквы: «ПРОСТИ».
— Он не произносит ни слова, — шептала Наталья, гладя мальчика по спине. — Ночами кричит. Днём ходит как тень. Врачи говорят — тяжёлая психологическая травма, мутизм, нужны годы терапии. Но я… я чувствую, что дело не только в этом. Он что-то знает. Что-то, что не даёт ему говорить. Или… или с ним кто-то говорит. Тот, кого он не должен был видеть таким. Его отец.
Злата опустила рисунки. Она посмотрела на Витю. Он не встретил её взгляд, его пальцы нервно дёргали пуговицу на рубашке. Но в его энергетике не было обычной детской ауры — лёгкой, пульсирующей. Вокруг него вился плотный, тяжёлый кокон из ужаса, вины и… немого вопроса. И ещё — Злата почувствовала это своим новым, обострённым чутьём — рядом с ним была ТЕНЬ. Не злобная, не агрессивная. Растерянная. Привязанная к мальчику не цепью ненависти, а нитью незаконченного разговора, оборванного на самом страшном месте.
— Он здесь, — тихо сказала Злата, не отрывая взгляда от мальчика. — Твой папа. Он не может уйти. Он привязан к тебе своим последним… невысказанным.
Витя не отреагировал, но его пальцы замолкли на пуговице.
— Я не могу заставить тебя говорить, — продолжала Злата, обращаясь уже прямо к нему. — И я не буду заставлять. Но, возможно, я могу поговорить с ним. И передать тебе то, что он не успел сказать. Или… выслушать то, что ты не можешь выговорить. С его помощью.
Мальчик медленно, как будто против своей воли, поднял на неё глаза. В них была бездна такого страдания, что у Златы перехватило дыхание. Он кивнул. Один раз. Едва заметно.
Наталья, видя это, выдохнула со слезами облегчения. Это был первый за полгода осмысленный отклик.
Для такого контакта не нужны были вещи. Нужна была связь. Злата попросила Витю просто сесть рядом. Она закрыла глаза, но на этот раз она не погружалась в поиски. Она просто… открыла своё восприятие навстречу той растерянной тени, которая вилась вокруг мальчика. Она не притягивала её — она позволила ей приблизиться.
И образы хлынули, не как чёткий рассказ, а как обрывки кошмара, пропущенные через призму детского восприятия.
Она увидела день. Обычный. Отец, Дмитрий, что-то пишет за столом. Лицо его серое, осунувшееся. Витя играет на полу машинками. Чувствуется тяжёлая атмосфера — долги, давление, чувство несостоятельности, гложущее мужчину после смерти жены. Он пытался держаться ради сына, но что-то внутри надломилось.
Злата почувствовала невыносимый груз отчаяния, которое копилось месяцами. И решение. Страшное, тихое, обдуманное. Человек пишет предсмертную записку. «Прости, сынок. Без меня тебе будет лучше. Я не справляюсь. Люблю тебя».
А потом — ребёнок подходит, тянет за рукав: «Папа, поиграй». И в этот миг, в миг, когда он смотрит в глаза сыну, вся чёрная решимость даёт трещину. Но пружина уже разжата. Стыд за слабость, страх, что не хватит духу сделать это снова, если отложить, дикая, иррациональная мысль, что сейчас — последний шанс что-то изменить, пусть даже таким ужасным способом… Всё это смешивается в гремучий коктейль.
Отец отводит взгляд. Говорит хрипло: «Сейчас, Вить. Отойди в комнату. Я… я скоро». Ребёнок, почуяв неладное, не уходит. Он прижимается к стене, становится невидимкой, как делают дети, когда чувствуют опасность. Он ВИДИТ. Видит, как отец достаёт что-то из ящика. Видит его руки, дрожащие. Видит, как он подносит это к виску. И в последнюю секунду, уже нажимая на спуск, отец поворачивает голову и видит в щели приоткрытой двери огромные, полные непонимания и ужаса глаза своего сына.
Выстрел.
Тишина.
И потом — детский, леденящий душу вопль, который потом, на допросах, свидетели назовут «нечеловеческим».
Но самое страшное было не в момент смерти. Самое страшное началось после. Душа Дмитрия, разорванная выстрелом и этим последним взглядом, не смогла уйти. Она застряла в этом моменте. В аду бесконечного «СТОП!». Он видел глаза сына каждую секунду своего посмертного существования. Он хотел крикнуть: «Не смотри! Отвернись! Прости!» Но не мог. Он был прикован к мальчику этой последней, невысказанной любовью, этим жестом, который ребёнок воспринял не как прощание, а как предательство. И он видел, как его молчание, его ужас, его чувство вины («я подошёл, я отвлёк, из-за меня…») душили Витю изнутри, возводя стену немоты.
Злата открыла глаза. По её лицу текли слёзы. Она смотрела на Витю, и теперь понимала ВСЁ. Его молчание было не просто шоком. Это был крик, обращённый к отцу: «ОБЪЯСНИ!» И одновременно — наказание самому себе и отцу: «Я не буду говорить, пока ты не скажешь мне, ЗАЧЕМ?»
— Он… он не хотел, чтобы ты видел, — выдохнула Злата, и её голос был полон нежности к этим двум искалеченным душам. — Он в последнюю секунду увидел тебя и ужаснулся. Он хотел остановиться. Но было уже поздно. Он не думал, что ты войдёшь.
Витя замер, его глаза впились в неё.
— Он сейчас здесь. И он в отчаянии. Не от того, что умер. От того, что оставил тебя с этим ужасом в глазах. Он кричит тебе «прости» каждую секунду. Но ты его не слышишь. Он просит тебя… не молчать. Говорить. Кричать. Плакать. Любое слово — оно будет означать, что ты ещё жив. Что ты не застрял там, в той щели у двери, вместе с ним. Он любит тебя. Он любил тебя даже в ту секунду. Просто его боль была сильнее любви. Но это была его ошибка. Его слабость. Не твоя вина.
Слёзы, молчавшие полгода, хлынули из глаз Вити. Он не всхлипывал, как дети. Он плакал молча, но так сильно, что всё его маленькое тело содрогалось в конвульсиях. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но издал только беззвучный, хриплый выдох.
Наталья бросилась обнимать его, рыдая вместе с ним.
— Говори, Витенька, пожалуйста, говори… — умоляла она.
Злата продолжала, глядя куда-то поверх головы мальчика, туда, где видела смутный, дрожащий образ.
— Он говорит: «Вить, мой мальчик. Я так испугался жизни. Я был слабым. Я сбежал. Это было глупо и подло. Ты сильнее меня. Ты должен жить. Для себя. Для мамы, которая там, на небесах, и плачет, глядя на нас обоих. Расти. Стань тем, кем я не смог. И когда-нибудь… когда ты будешь счастлив, когда у тебя будут свои дети, ты поймёшь, как сильно я ошибался. И, может быть, тогда ты простишь меня. А пока… просто дыши. Скажи любое слово. Любое.»
Прошла вечность. Витя, захлёбываясь слезами, выдохнул в подол тётиной кофты, глухо, едва слышно:
— …Пап… папочка…
Это было не слово. Это был стон. Но это был ГОЛОС. Первый за полгода звук, обращённый к тому, кого не было в живых.
И в этот момент Злата почувствовала, как та напряжённая, мучительная нить, связывающая отца и сына, НАПРЯГЛАСЬ, а потом… мягко ОТПУСТИЛА. Тень Дмитрия, насыщенная этим звуком, этим первым шагом к диалогу, наконец-то обрела возможность отступить. Не исчезнуть — любить он будет всегда. Но перестать быть тюремщиком собственного ребёнка. Он получил то, чего ждал: знак, что сын не сломлен окончательно. Что в нём осталась жизнь.
Витя, выговорив это, затих, измождённый, но странно… просветлённый. Ужас в его глазах не исчез, но отступил, уступив место усталой, детской печали.
— Он уходит, — тихо сказала Злата. — Он говорит «спасибо». И «прощай, пока». Он будет наблюдать за тобой. Но издалека. Не мучая тебя. Он оставляет тебе свою любовь. И просит отдать ему свою боль. Она слишком тяжела для тебя. Отдай её ему. Пусть забирает с собой.
Весь остаток дня Витя просидел, прижавшись к тёте, изредка всхлипывая. Но это были уже другие слёзы — не ледяные слепыши ужаса, а тёплые, горькие, очищающие слёзы потери и начала прощания.
Перед уходом Наталья, всё ещё плача, взяла руку Златы.
— Как мне его дальше лечить? Что делать?
— Любить его, — просто сказала Злата. — И говорить об отце. Не как о герое и не как о монстре. Как о человеке, который любил, но сломался. Теперь, когда плотина прорвана, слова вернутся. Медленно. Но вернутся. Главное — дать ему знать, что его молчание было услышано. Даже без слов.
Они ушли. Витя, уже на повозке, обернулся и помахал Злате рукой. Это был жест живого ребёнка. Пусть раненого, но живого.
Злата долго стояла и смотрела им вслед. Это была самая тихая, самая личная из всех её историй. Не было древних сил, не было родовых проклятий, не было спасения посёлков. Были только два человека — отец и сын, — и пропасть непонимания между ними, ставшая шире смерти. И ей удалось перекинуть через эту пропасть хрупкий мостик из нескольких слов. Мостик, по которому могла потечь боль, а вслед за ней — возможно, исцеление.
Маришка, наблюдавшая за всем, положила руку ей на плечо.
— Ты сделала, пожалуй, самое трудное. Ты не дала ответы. Ты дала разрешение на боль. Иногда это важнее любых ответов.
После случая с Витей в жизни Златы наступила долгая, спокойная пауза. Слухи о ней теперь ходили разные: одни говорили, что она потеряла дар, другие — что он преобразился во что-то более тонкое и страшное. К ней всё ещё приезжали, но уже не толпами. Те, кто приходил, приходили с особенными просьбами — не о контакте с конкретным умершим, а о понимании какой-то запутанной, тёмной ситуации, о чувстве вины, которое не отпускает, о странных, повторяющихся кошмарах, в которых виделись знаки. И Злата помогала. Не вызывая духов, а читая «следы», оставленные событиями на душах живых и на самой реальности. Она стала не провидицей, а диагностом душ. И в этом была новая, глубокая мудрость.
Прошли годы. Табор кочевал, времена менялись. Девочка-сирота выросла. В шестнадцать лет Злата была уже не ребёнком, а девушкой с тихим, проникновенным взглядом и спокойной уверенностью в движениях. Её дар стал частью её личности, инструментом, которым она пользовалась осознанно и осторожно. Она вышла замуж за молодого цыгана из соседнего табора, парня по имени Мирчо, который любил её не за дар, а вопреки ему, за её тихую силу и доброе сердце. У них родился сын. Они назвали его Лука, в память о том швейцарском мальчике из пустыни, чья история когда-то потрясла Злату.
И вот однажды, когда их табор стоял в знакомых с детства степях, к ним пришла весть. Старая, почти слепая Маришка, доживавшая свой век в почёте и покое, позвала к себе внучку.
— Мне приснился сон, дитя, — сказала она, её голос был слабым, но ясным. — Сон о конце и начале. Моё время уходит. И твоя старая пора — тоже. Приходят новые люди. С новой болью. Им нужен новый мост. Или… старый, но по-новому выстроенный.
— Что ты имеешь в виду, бабушка?
— Ко мне приходил человек. Из города. Учёный. Психолог. Он изучает необычные случаи… вроде твоего. Он не хочет экспериментов. Он хочет… систематизировать. Понять. Он просит тебя о встрече. Чтобы записать твои истории. Не для славы. Для науки. Для памяти. Чтобы, когда такие, как ты, появятся снова — а они будут появляться — люди знали, как с ними быть. Как им помочь, а не сжечь на костре или не возвести в культ.
Злата помолчала. Отдать свои истории? Сделать их достоянием чужих глаз, анализа, холодного разума?
— Зачем?
— Чтобы твой путь не пропал даром, — просто сказала Маришка. — Ты была мостом для отдельных душ. Теперь твоя жизнь может стать мостом для понимания. Между миром тех, кто видит больше, и миром тех, кто пытается это постичь разумом. Это твой последний долг, дитя. И твой выбор.
Учёного звали Кирилл Сергеевич. Это был немолодой, серьёзный мужчина с умными, усталыми глазами. Он вёл себя не как исследователь диковинки, а как археолог, нашедший редчайший артефакт. Он говорил с Златой на равных, уважительно, задавая не грубые вопросы «как это работает?», а тонкие: «Что вы чувствовали, когда…», «Как вы думаете, почему дух поведал именно это?».
Они работали несколько недель. Злата рассказывала. Кирилл записывал на диктофон, делал пометки. Иногда он задавал уточняющий вопрос, который заставлял её саму взглянуть на свои переживания под новым углом. Она рассказывала об Артёме и его семье, о проклятии рода Игнатия, о пустынном духе и швейцарском мальчике, о Вите и его отце, о смотрителях и Духе Горы. Она не приукрашивала, не мистифицировала. Говорила о страхе, о боли, об истощении, о моментах сомнения и о тех редких мгновениях чистого, светлого понимания, когда всё становилось на свои места.
В последний день Кирилл Сергеевич отложил блокнот.
— Знаете, Злата, — сказал он задумчиво, — я начинаю верить, что ваш дар — не аномалия. Это крайняя форма эмпатии, смешанная с невероятно тонкой интуицией. Вы не слышите мёртвых в буквальном смысле. Вы считываете информационные следы, оставленные сильными эмоциями в… в поле, если хотите. А ваша способность к символическому мышлению и глубокому сопереживанию позволяет вам расшифровывать эти следы в связные нарративы. Вы не медиум. Вы… сверхчуткий переводчик с языка боли на язык понимания.
Злата улыбнулась. Это объяснение было сухим, научным, но в нём была своя правда. Оно снимало с неё ореол колдуньи, делая её просто человеком с уникальным, обострённым восприятием.
— А как вы объясните Духа Горы? Или существо из пустыни?
Кирилл вздохнул.
— Энергетические паттерны мест, сформированные веками и подпитываемые верой людей. Ваше сознание, настроенное на такие паттерны, могло вступать с ними в резонанс, интерпретируя их как сознательные сущности. Что, впрочем, не делает их менее реальными в психоэнергетическом смысле. Вы общались с коллективной душой места, с его гением loci. Это встречается в фольклоре всех народов.
— Значит, всё было просто игрой моего воображения? — в голосе Златы прозвучала не обида, а любопытство.
— Нет, — твёрдо сказал учёный. — Воображение было инструментом. Как язык для поэта. Реальность, которую вы воспринимали и на которую воздействовали, была абсолютно реальной для тех, кого вы спасали. Вы исцеляли не призраков, Злата. Вы исцеляли живых. От невыносимой боли, вины, страха, забвения. А это, в конечном счёте, и есть единственная настоящая магия.
Он уехал, увозя с собой бесценные записи — не инструкцию по общению с духами, а глубокое исследование человеческой души в её самых крайних проявлениях. Злата знала, что её имя, изменённое, появится в какой-нибудь научной монографии. И это её устраивало. Пусть думают, что хотят. Она знала правду своих чувств.
А степь, как и сто, и тысячу лет назад, молчала, принимая в свои просторы ещё одну завершённую судьбу
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало ниже по ссылке:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить