Решение созрело в ней после прочтения последней весточки от мамы. Оно было тяжёлым, как кузнечный молот, готовый выковать новую судьбу, и одновременно лёгким, как пух одуванчика, уносимый ветром перемен.
Кристина медленно отодвинула чашку с уже остывшим чаем. Фарфор глухо стукнулся о скатерть. Она встала из‑за стола и подошла к окну.
За стеклом стояла промозглая погода. Небо, затянутое тяжёлым, свинцовым пологом, нависло над землёй. Мокрые ветви деревьев клонились под грузом дождевой воды, а земля потемнела от бесконечных осадков. Но Кристина смотрела не на увядание, она видела за ним обещание. В её взгляде больше не было отчаяния, только тихая, сосредоточенная решимость.
Медленно, с некоторым усилием, будто открывая не просто запотевшую раму, а тяжёлую, скрипучую дверь в совершенно иную жизнь, она распахнула окно настежь.
Холодный, влажный воздух ворвался в комнату, пропитанный запахом прошлогодней листвы, дыма из печных труб и свежести после дождя. Он обжёг лёгкие сыростью и холодом, но это было живительным, как первый глоток чистой родниковой воды после изнурительного пути. Кристина вдохнула полной грудью, позволив этому весеннему дыханию заполнить её изнутри. Выпрямила спину, расправила плечи, которые так долго были ссутулены под грузом страха.
Алёна и Лизавета смотрели на неё, затаив дыхание, не отрывая взгляда. Они видели, как меняется её фигура: уходит съежившаяся поза, словно Кристина наконец‑то сбросила тяжёлый плащ, который носила. Видели, как дрожь, ещё недавно жившая в её пальцах, исчезает. И самое главное, они видели, как её взгляд, ещё час назад пустой и потухший, становится наполненным внутренним светом. В нём появилась глубина и решимость, будто в тёмной пещере зажгли факел.
— Всё. Хватит, — сказала Кристина, и её голос прозвучал с новой твёрдостью, словно отлитый из металла.
Она повернулась от окна к ним. Бледный, рассеянный свет очертил её силуэт, превратив в почти мистическую фигуру:
— Я не буду больше бежать. Ни от себя, ни от этого места. Никуда.
Кристина обвела взглядом комнату и весь свой дом. Свою крепость, выдержавшую осаду прошлого. Свою будущую мастерскую. Она смотрела на потрескавшуюся побелку, на молчаливый котёл, на старые игрушки, лежавшие в коробке в углу, и видела в них уже не обломки чужой, грустной жизни и не реликвии горя. Она видела фундамент, прочную основу для того, что должно было быть построено.
«Здесь всё начиналось. Здесь всё и продолжится»,— пронеслось у неё в голове.
— Я — ведьма. Как и моя мать, — произнесла она вслух впервые.
Слова не обожгли язык стыдом или страхом. Они легли на него естественно, как собственное, наконец‑то обретённое имя.
— И я научусь быть ею по‑настоящему. Не той, что шарахается от собственной тени и боится кашлянуть, чтобы не навредить миру. А той, что знает меру, вес и цену каждой своей мысли. Которая может и стену возвести, чтобы защитить, и дверь открыть, чтобы впустить. Которая может помочь… И… — она сделала паузу, глубоко вдохнула, — которая может любить, не боясь превратить любовь в яд.
Она перевела взгляд на тетрадь, лежащую на скатерти рядом с крошками пирога. Пожелтевшие страницы слегка загнулись от влажности, бечёвка, когда-то стягивающая переплёт, выглядела потрёпанной, будто пережила не один десяток перечитываний. Это был её учебник. Дорожная карта, оставленная проводником, который сам не дошёл до цели, но указал верное направление.
Кристина провела пальцем по краю шероховатой, исцарапанной временем обложки. В этот момент она ощутила не просто связь с матерью, а нечто большее: преемственность, эстафетную палочку, которую нельзя уронить.
— Баба Глаша была права, — продолжила Кристина, и в её голосе не было злобы на старуху. Только уважение к жёсткому уроку. — Сила не игрушка для развлечения или утешения. Но это и не клеймо, не пожизненная каторга. Это ремесло. Самая сложная, самая ответственная работа в моей жизни. И я готова, наконец, за неё взяться. Со всем старанием.
Её голос звучал ровно, без надрыва, но в каждом слове чувствовалась твёрдость. Она посмотрела на подруг и впервые за долгое время её взгляд не скользил мимо, а фокусировался, видел их, слышал их дыхание, замечал каждую эмоцию на лицах.
Алёна первая нарушила тишину. Она резко встала со скрипучего стула, тот отозвался жалобным стоном, будто не хотел отпускать хозяйку. Двумя быстрыми шагами подошла к подруге, обхватила её за плечи, прижалась щекой к плечу.
— Ну, наконец‑то, слава всем грибам в лесу! — выдохнула она, и в её голосе прозвучало такое искреннее облегчение, что у Кристины на миг сжалось сердце. — А то я уж думала, придётся тебя носом тыкать, как сонного медвежонка, чтобы ты совсем в берлогу не провалилась.
В её объятиях было столько жизни, столько необузданной энергии, что Кристина невольно улыбнулась. Алёна всегда умела разрядить напряжение. Лизавета, сидящая чуть поодаль, улыбнулась, она не спешила вставать, не стремилась к драматичным жестам просто смотрела:
— Путь к принятию себя самый трудный и самый важный, — сказала она мягко, почти шёпотом. — Ты только что сделала самый главный, первый шаг на нём. Дальше будет легче. Не проще, но легче, потому что идёшь уже не против себя, а с собой.
Кристина кивнула, ощущая тепло Алёниного плеча и силу этого хрупкого, но нерушимого девчачьего союза.
Первый шаг.
Да.
Их впереди будет ещё множество. Целые вереницы шагов.
В голове закружились мысли, ведь Кристине предстояло: научиться чувствовать и контролировать дар; разобраться с проклятием и наладить отношения с Ваней…
Мысль о нём больше не вызывала леденящей паники. Она поговорит с ним. Откровенно. Расскажет всё: о силе, о страхах, о проклятии, о выборе, который она сделала. И пусть он сам взрослый, серьёзный, упрямый мужчина, решит, готов ли он шагнуть в этот странный, не всегда безопасный мир рядом с ней. Готов ли разделить и ношу, и свет.
Она снова повернулась к открытому окну. Промозглый воздух всё ещё пах дождём и прелой листвой, за забором раскинулся посёлок, укрытый пеленой дождя. Дома, размытые контурами, деревья, склонившиеся под тяжестью воды, тропинки, превратившиеся в ручьи, всё это больше не казалось ей местом добровольной ссылки или красивой, но чужой декорацией.
Это была её земля. Её дом со всеми его тайнами, сплетнями, трудностями и тихой, суровой прелестью. И она, Кристина, наконец‑то, без остатка, была готова стать не просто жительницей, а настоящей хранительницей.
Силой, принятой и осознанной. С сердцем, больше не разорванным надвое. С волей, закалённой в огне отчаяния и нашедшей опору в самой себе.
Весна за окном становилась для неё прекрасным началом. Дождь стучал по крыше, как барабанный ритм, задающий такт новой жизни. Ветер шевелил занавески, будто шептал: «Ты готова. Ты справишься».
Кристина глубоко вдохнула и улыбнулась. Впервые за долгое время эта улыбка была настоящей.