Вечерний коньяк для Марины Викторовны был не удовольствием, а анестезией. Пятьдесят пять лет. Тридцать из них — в кресле руководителя департамента логистики. И вот, в один прекрасный день, её просто списали. Как устаревший сервер, который больше не тянет новые программы. «Оптимизация кадров», — сказал ей двадцатилетний HR с улыбкой акулы, вручая уведомление.
Теперь её мир сжался до размеров кухни. Страх перед будущим был липким и холодным, как осенняя грязь. Марина сидела за столом, гипнотизируя янтарную жидкость в бокале. Тишина в квартире была обманчивой. В соседней комнате, как паук в паутине, сидела свекровь.
Тамара Игоревна жила с ними последние три года. «Временно, пока на даче ремонт», — говорила она. Ремонт закончился два года назад, а Тамара Игоревна осталась. Она занимала пространство, как плесень — незаметно, но неотвратимо.
Дверь на кухню распахнулась не так, как обычно. Без шарканья и охов. Она открылась с пинка.
Тамара Игоревна вошла, неся перед собой огромный пакет, словно знамя полка. Лицо её, обычно скорбное и серое, сейчас лоснилось от торжества. Она напоминала старую, но еще крепкую хищную птицу, которая наконец-то нашла падаль.
— Ну что, красотуля, — проскрипела она, и голос её звучал как пенопласт по стеклу. — Отдыхаем? Лечим нервишки?
С этими словами она перевернула пакет над столом.
Грохот стоял страшный. Пустые бутылки из-под коньяка, которые Марина старательно прятала в дальнем шкафу на лоджии, посыпались на дорогую столешницу. Одна покатилась и с глухим стуком упала на пол.
Марина вздрогнула, но бокал из рук не выпустила. Спину выпрямила. Привычка держать лицо осталась, даже когда земля уходила из-под ног.
— Что это за перфоманс, Тамара Игоревна? — спросила она ледяным тоном.
— Это не перфоманс, милочка. Это вещдоки, — свекровь уперла руки в бока. Халат на ней был старый, засаленный, пахнущий лекарствами и какой-то затхлостью. — Я давно за тобой наблюдаю. Всё вынюхивала, где ты, пьянь подзаборная, тару прячешь. И нашла!
Она победоносно ткнула узловатым пальцем в гору стекла.
— Ты — алкоголичка. Социально опасный элемент. Я в интернете читала, таких принудительно лечить надо. И прав лишать.
Марина усмехнулась.
— Вы перечитали желтой прессы. Уберите этот мусор.
— А вот и не уберу! — взвизгнула Тамара Игоревна, нависая над столом. — Слушай меня внимательно, барыня. Боренька мой, сыночек, на своем драндулете ездит, мучается. Сцепление барахлит, печка не греет. А ты? Безработная, пьешь целыми днями, а в гараже джип стоит! Премиальный! Гниет без дела!
Борис, муж Марины, был человеком хорошим, но мягким, как размоченный батон. Ездил он на стареньком седане, потому что менять его ему было лень, да и денег жалко. А Марина свой внедорожник купила сама, на бонусы с последнего крупного проекта. Это была её гордость. Её танк.
— Машина моя, — отрезала Марина. — И Борис тут ни при чем.
— Еще как при чем! — Тамара Игоревна наклонилась ближе. Изо рта у неё пахло несвежим супом и злобой. — Я тебе, голубушка, ультиматум ставлю. Либо ты завтра же едешь с Борей к нотариусу и переписываешь машину на него. Дарственную оформляешь. И ключи мне на стол, прямо сейчас. Добровольно.
— А если нет? — Марина с интересом посмотрела на свекровь. Ей вдруг стало не страшно, а противно.
— А если нет, — Тамара Игоревна прищурилась, — то я завтра же звоню всем. Детям твоим. Бывшим коллегам, я телефоны из твоей записной книжки выписала. Соседям расскажу. Фотографии вот этих бутылок разошлю. Я тебя так ославлю, что ты из дома не выйдешь, от стыда сгоришь. Скажу, что ты на меня с ножом кидалась в пьяном угаре. Участкового вызову. Тебя на учет поставят. А машину я всё равно заберу — через суд, как у недееспособной. Боря опекуном станет, он маму послушает.
Свекровь говорила быстро, слюна летела во все стороны. Она явно репетировала эту речь. Это была не забота о сыне. Это была зависть. Черная, густая зависть человека, который всю жизнь прожил в дефиците, к женщине, которая посмела быть успешной.
— Ты поняла меня, пьянь? — рявкнула она. — Завтра машина будет наша. Боренька кормилец, ему по статусу положено. А тебе — только бутылки сдавать.
Марина молчала. Она смотрела на бутылки, на перекошенное лицо свекрови, на её жирные пальцы, вцепившиеся в край стола. Внутри неё что-то щелкнуло. Жалость к себе испарилась. Осталась только холодная, расчетливая ярость профессионального управленца, у которого пытаются отжать актив.
— Я вас услышала, — тихо сказала Марина.
— Вот и умница, — расплылась в улыбке Тамара Игоревна. — Знала, что ты слабая.