– Ну всё, намучилась наша мамочка.
Она обвела взглядом небольшую, битком набитую комнату, где еще час назад сидели последние из провожавших. Пахло корвалолом, пирогами и уходящей жизнью.
– Намучилась, это точно, – поддакнул брат, Виталий. Он сидел, развалившись в старом материнском кресле, обивка которого протерлась до самой основы. – Говорил же я тебе, надо было ее в пансионат сдать. Там и врачи, и уход.
Ольга фыркнула, сгребая в мусорный пакет одноразовые стаканчики.
– Ага, в пансионат. За твои деньги, Витенька? Или за мои? Ты в курсе вообще, сколько это стоит? А мамуля наша прописана тут одна была, льготы хоть какие-то.
– Оль, ну не начинай. Опять ты про деньги. Человека похоронили только что.
– А кто ее хоронил-то? – Ольга выпрямилась и уперла руки в бока. Ее лицо, покрасневшее от суеты и слез, исказилось знакомой раздраженной гримасой. – Кто бегал по моргам, по ритуалкам? Я, Виталя! А ты приехал на всё готовенькое, с печальным лицом.
– Я работал, Оля! – Виталий сел прямо, и в его голосе зазвенел металл. – У меня совещание было, которое перенести никак! Я маму любил не меньше твоего. И навещал чаще!
– Навещал! – передразнила Ольга. – Прибежишь на пять минут, сунешь ей апельсинку и убежал. Герой! А кто ей продукты возил? Кто коммуналку оплачивал? Я!
– Так тебе и ближе было! Пятнадцать минут на метро! А мне с другого конца города переться!
– Ясно. Все как обычно. Мне – пятнадцать минут, поэтому я и лошадь ломовая.
В углу, у кухонного стола, тихо звякнула посуда. Там, почти невидимая и неслышная, хлопотала сиделка, Валентина. Женщина лет пятидесяти, с тихим лицом и опущенными плечами. Она мыла тарелки, оставшиеся после поминок, аккуратно составляя их на сушилку. Ольга и Виталий даже не обращали на нее внимания. Валентина была здесь как предмет мебели, как часть пейзажа этой старой квартиры.
– Ладно, проехали, – примирительно сказал Виталий, откидываясь назад в кресло. – Что теперь? Квартира-то… на двоих?
– А на кого еще? – Ольга устало опустилась на диван. – Завтра к нотариусу, она еще две недели назад звонила, говорила, как только – так сразу к ней. Мама, видать, завещание оставила. Чтобы мы тут не перегрызлись. Хотя… делить-то нечего. Пополам и пополам.
– Продавать будем? – деловито спросил Виталий. – Мне бы деньги сейчас очень не помешали. Светка на новую машину копит, а я бы кредит на дачу закрыл.
– Продавать, конечно. Мне она зачем? Жить тут? Спасибо. Я лучше ремонт у себя доделаю. – Ольга снова посмотрела на Валентину. – Ей заплатить надо и всё. Пусть идет.
– Да, рассчитайся с ней. Ты же ее нанимала.
– Ты привел! – взвилась Ольга. – Забыл, как позвонил и сказал: «Оль, я тут сиделку нашел, встреть, покажи всё». А я как дура отпрашивалась с работы.
– Ой, всё, прекрати, – поморщился Виталий. – Оля, я понимаю, у тебя нервы, но давай хоть сегодня без этого. Мама умерла.
Он произнес это так, будто напомнил ей элементарное правило этикета. Ольга поджала губы и замолчала. В тишине стало особенно слышно, как методично и спокойно Валентина перемывает посуду.
***
Нотариус – строгая женщина в очках с тяжелой оправой – долго шуршала бумагами. Ольга ерзала на стуле. Виталий нетерпеливо постукивал пальцами по подлокотнику.
– Итак, – произнесла наконец нотариус, поднимая глаза на посетителей. – Антонина Павловна Кравцова, ваша мать, оставила завещание, удостоверенное мной полгода назад. Она была в здравом уме и твердой памяти, что подтверждено соответствующей справкой.
– Да-да, мы в курсе, – перебила Ольга. – Вы зачитывайте уже, у нас времени мало.
Нотариус недовольно сжала губы, но продолжила сухим, монотонным голосом:
– Я, Кравцова Антонина Павловна, находясь в здравом уме… бла-бла-бла… завещаю всё принадлежащее мне на момент смерти имущество, а именно двухкомнатную квартиру по адресу…
Она сделала паузу, поправила очки и посмотрела на Ольгу и Виталия поверх линз.
– …завещаю Сизовой Валентине Петровне, тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения.
Секунду в кабинете стояла звенящая тишина. Ольга хлопала ресницами, пытаясь осознать услышанное.
– Кому-кому? – первым пришел в себя Виталий. – Какой еще Сизовой?
– Валентине Петровне, – невозмутимо повторила нотариус.
– Это… сиделка? Валька?! – Виталий подскочил со стула. Его лицо налилось кровью. – Вы в своем уме?! Как это сиделке?! А мы?! Мы ее дети!
– Ваш брат прав, – вставила Ольга, чей голос дрогнул от шока. – Тут какая-то ошибка. Мама не могла…
– Ошибки быть не может, – отрезала нотариус. – Документ составлен по всем правилам. Вот подпись вашей матери. Вот моя печать.
– Мы это оспорим! – выкрикнул Виталий. – Эта сиделка… она втерлась в доверие к пожилому человеку! Она мошенница! Мама была не в себе, раз такое подписала!
– У меня имеется медицинское заключение от психиатра, датированное тем же днем. Антонина Павловна была абсолютно вменяема, – холодно парировала нотариус. – Кроме того, существует обязательная доля в наследстве. Так как вы оба трудоспособны и не являетесь инвалидами, вы на нее претендовать не можете. Квартира целиком и полностью принадлежит госпоже Сизовой.
Ольга смотрела на женщину в очках, и в ее глазах стояла злая пустота. Картинка будущего – закрытый кредит, новый ремонт, поездка на море – рассыпалась в прах. Вместо нее возникла другая: ушлая сиделка, смеющаяся над ними в их же собственной материнской квартире.
– Пойдем отсюда, – прошипела она брату. – Здесь говорить не о чем.
***
Они буквально ввалились в квартиру матери. Ольга сразу метнулась к серванту, достала недопитую бутылку коньяка и плеснула в две рюмки.
– Вот, пей, – она протянула одну Виталию. – Успокойся.
– Успокойся?! – заорал он, но рюмку взял. – Успокойся?! Ты слышала, что эта тетка сказала?! Квартира – Валькина! Нашей сиделки! Ты понимаешь вообще?!
– Понимаю, – Ольга залпом осушила рюмку и закашлялась. Коньяк обжег горло. – У меня тоже не укладывается. Мама… она же так тебя любила, Витюш. Тебя всегда больше. Как она могла?
– Меня? – усмехнулся он. – Оль, хватит. Ты же знаешь, мама говорила одно, а думала другое. Давай лучше думать, что делать. Адвокат! Нужен хороший адвокат! Мы докажем, что она ее обманула, напоила чем-нибудь…
– И что мы скажем адвокату? Что мама была недееспособной? А у нотариуса справка. Что эта Валя ей угрожала? А где доказательства? Соседи что-то слышали?
– Да откуда я знаю! – Виталий заметался по комнате. – Надо было камеры ставить! Говорил же я! Ты еще сказала, мол, не надо пожилого человека смущать! Вот и дождались!
– Я сказала?! – Ольга вскочила. – Да это ты говорил, что Валька эта – женщина проверенная, с рекомендациями, ангел, а не человек! Где ты ее вообще откопал?!
– На сайте! На профильном! Там отзывы были!
– Отзывы! – Ольга истерически рассмеялась. – Прекрасные отзывы! Наверняка сама себе написала! Витя, ну как можно было быть таким наивным?! Человека с улицы привести к родной матери!
– А ты бы сама поискала! – не остался в долгу брат. – Я тебе сколько раз говорил: Оль, найди сиделку. Ты: «Мне некогда, мне некогда». Вот я и нашел! Потому что маму жалко стало!
– Жалко ему стало! Он по три недели мог не звонить, а потом объявиться с цветочком!
– А ты названивала, да. По пять минут. «Мам, как дела? Лекарства пьешь? Ну все, пока». Тоже мне, забота!
Они кричали друг на друга, брызгая слюной, не замечая, что своими же словами рисуют идеальную картину того, почему их мать пошла на такой шаг. Картину детского равнодушия и формальной, телефонной любви. Наконец, выдохшись, они замолчали.
– Она еще там? – хрипло спросил Виталий, кивая в сторону кухни.
– Наверное. Собирает вещи, поди. Хозяйка новая, – с ядом произнесла Ольга. – А что, ты не хочешь ей в лицо посмотреть? Спросить, как ей спалось последние полгода, зная, что она квартиру у нас отжимает?
– Хочу, – мрачно ответил Виталий. – Еще как хочу. Пойдем.
***
Валентина жила в крохотной комнатке в старом общежитии на окраине города. Они нашли ее там. Вошли без стука, не обращая внимания на недовольный возглас соседки по коридору.
Комната была убогой. Железная кровать, застеленная выцветшим покрывалом. Старый шкаф с облупившимся лаком. Маленький стол, на котором стояла электрическая плитка и чайник. Пахло бедностью.
Валентина сидела на кровати и, кажется, плакала. Увидев их, она вздрогнула и быстро вытерла глаза рукавом халата.
– Ольга… Виталий… – прошептала она. – Я… я хотела вам позвонить.
– А что, хозяйка квартиры своим холопам звонит? – с издевкой спросил Виталий, переступая порог. Ольга встала в дверях, скрестив руки на груди, как тюремный надзиратель.
– Деньги любишь, да, Валентина Петровна? – продолжил Виталий, нависая над ней. – Уважения захотелось? Из общаги в «двушку» переехать?
– Виталий, не надо так… – пролепетала Валентина.
– А как?! Как с тобой надо?! В ножки тебе кланяться? Спасибо говорить за то, что мать нашу облапошила?! – Он схватил со стола связку ключей. – Вот они, да? Ключики от нашего детства?
– Я не хотела… – Валентина смотрела на них испуганными, заплаканными глазами. – Я Антонину Павловну отговаривала. Я ей говорила: «У вас же дети есть!». А она… она сказала, что всё решила.
– Решила она! – фыркнула Ольга из дверного проема. – У нее деменция старческая уже перла вовсю, а ты этим воспользовалась, тварь.
– Неправда! Она всё понимала! – вдруг в голосе Валентины появились твердые нотки. – Всё она прекрасно понимала!
Она встала с кровати.
– Она понимала, что звонок раз в неделю – это не забота. Что пять минут у порога – это не визит. Что деньги на карточку – это не любовь. Она всё это понимала!
– Рот закрой! – рявкнул Виталий. – Ты кто такая, чтобы нас судить?!
– Я не сужу! Я просто… я пыталась ей это объяснить. Говорила, что вы работаете, что у вас свои семьи. А она смеялась. И говорила: «Валечка, какая разница, кто получит эту квартиру? Они ее все равно продадут и деньги потратят. Хоть ты поживешь по-человечески».
– Ах ты… – Ольга шагнула в комнату. – Так это была твоя идея?!
– Нет! – Валентина отступила к стене. – Это ее идея. Я просила, умоляла ее не делать этого! Вот! – Она сунула руку под подушку и достала ключи. – Заберите, пожалуйста! Заберите! Мне чужого не надо! Я сегодня же съеду!
Ольга и Виталий застыли. Такого поворота они не ожидали. Они готовились к борьбе, к угрозам, к наглой ухмылке победительницы. А вместо этого – испуганная женщина, которая сама отдает им то, за что они собирались биться в судах.
– Что это значит? – недоверчиво спросила Ольга.
– То и значит, – Валентина протянула ей ключи. – Возьмите. Мне эта квартира не нужна. Она как камень на шее. Я не смогу там жить. Совесть не позволит.
– Совесть у нее, – пробормотал Виталий, но уже без прежней уверенности.
Валентина снова сунула руку под подушку и достала оттуда запечатанный конверт.
– И вот еще. Антонина Павловна просила передать вам это. Только лично.
Ольга взяла конверт. На нем аккуратным, но дрожащим старческим почерком было написано: «Оле и Вите». Она сломала ноготь, вскрывая его. Внутри лежал сложенный вчетверо лист из школьной тетради в клеточку.
«Дети мои дорогие, – начала читать Ольга вслух, ее голос дрожал. – Если вы читаете это письмо, значит, меня больше нет. И значит, вы узнали про квартиру. Не сердитесь на меня и не вините Валю. Она ни в чем не виновата, она хороший человек. Она мне и подругой стала, и дочкой, и сиделкой. Она одна знала, что я люблю гречневую кашу без молока, и что от ландышей у меня болит голова, и что я боюсь грозы. Она единственная, кто держал меня за руку, когда было совсем плохо».
Ольга запнулась. Виталий молча смотрел в пол.
«Я знаю, что обидела вас, – продолжила Ольга, глотая слезы. – Но поймите и вы меня. Я была очень одинока. Ваш звонок, Оленька, – это не объятие. Твои пять минут у порога, Витенька, – это не вечер вместе за чаем. Вы взрослые, у вас своя жизнь, я это понимаю. Но и квартира – моя. И мне хотелось перед смертью сделать что-то… настоящее. Не просто отписаться».
Письмо заканчивалось неожиданно.
«А квартиру я Вале оставила как проверку для вас. Я не хочу, чтобы она мыкалась по общагам. Она заслужила свой угол. Но мне хотелось посмотреть, поступите ли вы по совести, а не по закону. Договоритесь ли вы с ней? Может, купите ей комнатку или однушку в Подмосковье, а квартиру заберете? Или оставите ей, а сами порадуетесь, что хороший человек не будет больше мучиться? Не знаю. Это вам решать. Я свою жизнь прожила. Теперь живите вы. Только по-человечески, дети. По-человечески».
В комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только тиканьем старых ходиков на стене.
***
– Ну и что ты думаешь? – спросила Ольга по телефону через два дня.
– О чем? – голос Виталия был глухим и усталым.
– О письме. О квартире. Что делать будем?
– А что тут делать, Оль? Мама всё написала. Надо с Валей договариваться. Скинемся, купим ей какую-нибудь студию в Новой Москве. А квартиру продадим.
На другом конце провода повисло молчание.
– Оль? Ты слышишь?
– Слышу, Вить. Слышу. Только я уже с адвокатом поговорила.
– С каким еще адвокатом? Зачем?!
– С нормальным. Он сказал, что это письмо – просто бумажка. К делу не пришьешь. Эмоции. А завещание – это документ. И мы его оспорим. Шансы пятьдесят на пятьдесят.
Виталий замер, держа трубку у уха.
– То есть… то есть, тебе плевать, чего мама хотела?
– Витя, мама была старый, больной человек. Мало ли чего она там хотела! Она вообще плохо соображала под конец. Я не собираюсь дарить мошеннице из общаги несколько миллионов. У меня дети, ипотека. А ты как хочешь. Можешь свою половину ей отписать, если такой совестливый. Но я буду судиться.
Она бросила трубку.
Виталий медленно опустил телефон. Он сидел на кухне в своей квартире. За окном шел унылый осенний дождь. Он вспомнил лицо Валентины, ее убогую комнатку, ее протянутые руки с ключами. Вспомнил материнское письмо. Вспомнил холодный, расчетливый голос сестры.
Через час он снова был у общежития. Валентина уже собрала свои нехитрые пожитки в две клетчатые сумки.
– Уезжаете? – спросил Виталий, переминаясь с ноги на ногу.
– Да. На вокзал поеду, домой, в деревню. Не нужна мне ваша квартира, Виталий. Успокойтесь.
– Я… – он полез во внутренний карман куртки и достал пачку денег. – Вот. Возьмите. Тут пятьдесят тысяч. Вам на первое время.
Валентина посмотрела на деньги, потом на него. В ее глазах не было ни благодарности, ни радости. Только бесконечная усталость.
– Не надо, – тихо сказала она. – Антонина Павловна мне куда больше дала.
Она взяла сумки, вежливо обошла его и пошла по длинному, тусклому коридору к выходу.
Виталий остался стоять один. Он смотрел ей вслед, потом опустил взгляд на деньги в своей руке. Он понимал, что этот жест – жалкая подачка. Попытка купить себе индульгенцию, откупиться от материнской воли. И эта попытка провалилась.
Он вышел на улицу, сунул деньги обратно в карман и побрел к своей машине. Обернувшись на старое здание общежития, он усмехнулся безрадостной, кривой усмешкой.
– Интересно, Оля тоже в суд на меня подаст, когда я продам свою долю?