Отец заставил их сидеть возле матери всю ночь.
Может, тогда он и Юля умерли вместе с ней, а их тела заняли какие-то другие сущности? Хотелось бы верить в это, чтобы объяснить и простить себе все, что происходило потом в их жизни.
Но нет, и Федор, и его сестра никуда не исчезли: они просто переродились, словно фениксы. Сгорели и воскресли, разделив свою боль на двоих. Федор стал пламенем, Юля — прахом.
У него не осталось почти никаких воспоминаний, кроме мучительного чувства вины перед мамой и всепоглощающей ненависти к отцу, заставившему сына желать ей смерти.
Предыдущая глава 👇
Еще Федор помнил, как потом долго лежал на ковре, свернувшись в клубок, а эта смешная девчонка в бантиках и оборках, которую привела в их дом женщина по имени Варвара, сидела рядом и гладила его по голове.
Он знал только, что ее зовут Соней и она дочь дяди Андрея, друга отца, внезапно переставшего приходить за несколько месяцев до того.
Красивая маленькая кукла — так он думал, когда видел, как играют с ней Варвара и Юля. А она, до омерзения прилипчивая, льнула к ним, к отцу, к самому Федору, вызывая на первых порах одно лишь раздражение. До того дня, пока он сам не приполз к ней за лаской. Приполз неосознанно, даже не надеясь, что ему станет легче — но стало.
Без матери вся энергия отца перенаправилась на них с сестрой. Впрочем, от Юли Владимир многого не ждал.
— Что с нее взять? Баба. Замуж выдать и забыть. Но выдать выгодно! — говаривал он, обнимая дочь, сидевшую обычно с каменным лицом. — Улыбнись хоть, дура, кому ты нужна будешь с такой унылой рожей? Глянь на Соньку — все время хохочет!
Федор с отцом категорически не соглашался: красивее Юли он не знал никого, и ему нравилось, как она владеет собой, никогда не подавая виду, если расстроена или зла. Сам он так не умел и, приходя в ярость, чувствовал, как трясутся руки и ноги и рвется наружу зверь, таящийся внутри. В четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать и даже семнадцать отец еще сносил его порывы, но потом впервые ударил. Да так, что Федор отлетел к стене и треснулся затылком. От боли глаза застлал багровый туман. Пару мгновений он ничего не видел, а потом его накрыло удушающей волной, грудь стиснуло, и он вдруг решил, что задохнется, если не выместит весь накопившийся гнев в одном ударе, которому давно уже научился.
Перед глазами возникло лицо Юли. Она стояла сбоку и глядела на отца и брата исподлобья, чуть наклонив голову. Ее глаза, огромные страшные провалы на бледном лице, как будто умоляли Федора о чем-то, но не останавливали его. Он подобрался, чуть присел… И вдруг на ухо ему зашептали:
— Не надо, не надо, — и чьи-то слабые руки обвили грудь, мешая размахнуться, сдерживая, лишая сил.
— Уйди!
Он толкнул, вырвался, но момент был упущен — заминка охладила пыл.
— Чего ты лезешь?! — заорал он, обернувшись.
Соня скорчилась на полу, закрыв уши руками и зажмурившись. Владимир, криво усмехнувшись, развернулся и ушел. Юля отступила в тень и исчезла за дверью. Остались только они вдвоем.
Федор присел перед ней на корточки и попросил:
— Не реви, терпеть не могу.
Она не слышала его, и он рывком оторвал ее ладони от ушей, другой рукой схватил за длинные густые волосы и встряхнул хорошенько. Соня вскрикнула от боли и удивления. Он притянул ее к себе и посмотрел в полные слез глаза. Красивые глаза. И сама Соня на редкость хорошенькая. Юля не устает это повторять, будто специально заставляет его обратить внимание на девчонку.
— Не плачь, хватит. Больно? Я не специально.
Она всхлипнула, но попыталась задрать нос.
— Не больно.
Федор недоверчиво приподнял брови.
— Да ладно. А так?
И еще сильнее потянул за волосы. Соня закусила губу, но упрямо продолжала смотреть ему прямо в глаза. Ее зрачки расширились.
— Нет.
— И даже так?
Федор встал на ноги и потянул Соню за волосы вверх, но она осталась сидеть, только обхватила его колени и пробормотала:
— Хоть что со мной делай, только его не бей. Он же твой папа.
Он смотрел на нее сверху и не находил слов.
***
Вопреки ожиданиям, отец не стремился выдать Юлю замуж, даже смотрин женихов никаких не устраивал, зато Федор постоянно слышал от него то об одной выгодной невесте, то о другой. Владимир показывал ему фотографии некоторых девиц, после чего следовала яростная дискуссия, в ходе которой Федор с пеной у рта объяснял, чем плоха та или иная. Да они просто не нравились ему! Что толку в разумных доводах отца на тему развития семейного дела, если тебе девятнадцать, и нет недостатка в красивых девчонках, готовых на все, стоит лишь взглянуть?
Шло время. До диплома пара лет, а там можно и о женитьбе подумать. Федор все сильнее нервничал, все чаще срывался и все больше привыкал вымещать ярость на Соне. Однажды она все-таки расплакалась, и он позволил себе смягчиться. Дал слабину, утешил и сам не понял, как оказался с ней в одной постели. Так и повелось: Федор приходил взбешенный, а уходил обласканный и успокоенный.
А потом Соня забеременела.
Ее сразу убрали из дома. Единственное, что смог Федор, — это отстоять ребенка и свое право быть ему отцом. Не то чтобы он очень хотел, не то чтобы понимал, на что идет, просто не мог позволить сломить себя на этот раз. И наверное, еще было здесь скрытое желание доказать, что он-то, Федор, лучше Владимира и в отношении к женщине, и в отцовстве.
Юля помогла, спасибо. Как она переубедила папашу, Федор не знал, но от мысли об аборте тот отказался. Даже наоборот, позаботился и о Соне, и о будущем внуке, нашел женщину, чтобы за ними смотрела, обеспечивал всем необходимым.
Взамен Федор дал слово, что женится на той, кого отец ему выберет. Брак с Натальей сулил Лисовским выгоду, и поначалу Федор и сам надеялся, что из этой затеи выйдет толк.
Толку не вышло. Уже к концу первого года стало известно о бесплодии молодой супруги, а через пару месяцев Владимиру доложили о новой беременности Софьи.
Вот тогда Лисовский-старший побушевал от души. Сдержала его опять Юля. Не дав размазать гуляку-сына по стене, она увела отца и долго говорила с ним. Федор, в общем-то, готов был на все, в том числе и из дома уйти, и на развод подать, хотя и не желал такого исхода. Прежде всего, из-за Сони: содержать ее и детей ему было бы не на что без денег отца и приличной работы.
Однако Владимир поступил неожиданно, своим решением и создав ту ситуацию, в которой Федор, Софья и Наталья пребывали долгие годы. Он запретил сыну разводиться, шантажируя его благополучием юной любовницы, и сумел договориться с отцом Натальи, пообещав тому немалую прибыль от их делового тандема. Наталью никто ни о чем даже не спрашивал.
Двое несчастных и не любящих друг друга людей оказались заперты в ненавистном обоим браке, и мало-помалу привычка Федора нести к Соне все свои печали, заставляя ее оплакивать их вместе с ним, превратилась в образ жизни, который он уже не мог и не хотел менять.
Привязав Соню к себе болью, Федор не был готов проверить их отношения на самое главное — на любовь. Боялся, что, перестав применять силу, лишится возможности утешать ее и чувствовать себя любимым, когда она обнимает его в благодарность за передышку.
Он так привык к этой жизни, что ни гибель отца, ни даже смерть Юли, до самого конца убеждавшей брата прекратить наконец муки всех троих, не заставили действовать. Притерпелся, свыкся и даже не заметил, как к его уютному бытию подвели запал.
***
С чего все началось?
Лежа ночами в холодном сыром доме на рваном матрасе, он многократно перематывал в голове события последних месяцев, подспудно чувствуя, что среди них и кроется ответ.
Сначала позвонила Варвара — еще летом. Оказалось, что Юля уже давно финансировала какой-то интернат, и теперь Максим хотел узнать, почему именно его. Федор никак не мог взять в толк, что беспокоит старуху, пока она не призналась.
Конечно, Дорну знать правду не стоило. Там ведь потянешь за ниточку, и весь клубок размотается… Федор не был готов давать ответы, тем более что речь шла о такой мерзости, которую они аж вчетвером как ни забрасывали, но нет-нет да и пробивался запашок. Даже Соня, нежная его Сонюшка, и та замарана оказалась…
Он все никак понять не мог, почему Юля от него таилась: уж ему-то полагалось все из первых рук узнать! С другой стороны, она, может, и собиралась открыться, просто не успела. Что бы там ни было, предстояло заняться делом самому, и Лисовский начал с визита к директору интерната, Ольге Зарубиной. Представился, уточнил, что является сыном “того самого Лисовского”, бабка и задергалась. Потом ему Важенин объяснил, конечно, что Зарубина не просто “слышала что-то”, а лично видела, на что способны Владимир Лисовский и его друзья, среди которых и Андрей Шубин оказался. Не думал Федор, что Сонин отец тоже… Зато стало понятно, как Соня к ним попала и откуда у Варвары эти ее “таланты”, будь она неладна!
У Зарубиной Лисовский потребовал дело Виктории Волковой и очень удивился, увидев, что графы о родителях заполнены. Ольга ясно дала ему понять, что все знает. И хоть доказать не сможет, крови-то попортит немало. Но Федору и не хотелось с ней воевать, зачем? Куда сильнее его интересовала девчонка. Следил за ней: и Ярцева просил, и сам не удержался — побеседовал. Смотрел на нее и не верил, что так их, Лисовских, кровь в ней проявилась. Себе поражался — ну как же он упустил-то? Как не понял ничего?!
Что же потом… Потом грохнули Зарубину. Так они с Денисом Важениным и не раскрутили это дело. Да, Камаева засадил он, Лисовский. А потому что не надо было на Вику руку поднимать. Кто ж знал, что директорша так за бывшего воспитанника впряжется? Но он и пальцем ее не трогал! Не знал даже, что она копается в этом деле!
Неужели Макс? Неужто и впрямь она ему документы показала и пригрозила, что все выболтает? А он… ради них…? Все понял и решил от скандала уберечь? Но тогда Дорн герой, а Лисовский сволота последняя, потому что не пожалел его, готовился в тюрьму посадить, хотя уже понял, что Юльку тот любил без памяти и не виноват ни капли.
Дальше думать, дальше! Что потом… Потом самое странное. Взлом. Об этом Федор узнал совершенно случайно и только благодаря Серегиному родственнику, которого пристроил к Максиму следить за его цацей блондинистой. Дорн же интеллигент, где бы он нашел нормального пацана? А Федор быстренько к водителю обратился, и тот привел такого же, как он, — гора мускулов, вопросов не задает. Вот этот Кирилл, пока с местностью знакомился, и услыхал краем уха, что интернат ограбили.
Дело смешное: ничего толком не похитили, кроме телевизора да аудиоцентра, который меценаты подогнали, однако Лисовскому что-то очень не понравилось нехорошее совпадение: произошло это сразу после того, как он очень подробно объяснил Денису, кто такая Вика и в чем там с ней нюанс. Сидели они тогда в клубе, но имя Волковой прозвучало один раз довольно громко. Кто мог слышать их? Федор окружение не изучал, однако нельзя же исключать вероятность того, что поблизости болтался кто-то из вражеского лагеря. Так он называл подруг Наташки и прикормленных ею лизоблюдов. Вернее, лизоблюдок, потому как Лисовский давно понял, что с женой у него при всем его горячем желании не сложилось бы — не того он пола. Зато, когда до него дошел этот немаловажный факт, сразу прояснилась позиция Натальи и причина, по которой она никогда не требовала развода. Он попросту не был ей нужен. Не для кого свободной быть.
То, что супруга вот-вот перейдет к активным действиям, Федор сообразил давно — уже после выставки Грибоконя, на которой публике позволили лицезреть статую Юли. Он внутренне смеялся всякий раз, как вспоминал об этом. Бесстыжая… Хотя нет, на самом деле Лисовский восхищался смелостью сестры и преклонялся перед ней. Ведь только он знал, что она хотела сказать ему этим выпадом. Но знала и Наталья! И то, что Федор задумался в тот вечер, когда жена прямо спросила, намерен ли он выполнить свою часть пари с Юлей, сказало ей все, что нужно. Он сам еще не знал, решится ли, а она уже поняла это по его молчанию.
И вся затея со сливом Дашкиного ролика в сеть была не более чем укусом, ударом под дых, нанесенным лишь с одной целью — отвлечь. Пока он бесился, подчищая следы, Наталья смоталась подальше да и сделала то, что на самом деле было ей нужно. Вряд ли она хорошо понимала, зачем проверяет случайно полученную информацию, но увидев документы из кабинета Зарубиной — а Федора ничто не разубедило бы в том, что это Наталья организовала кражу и все ради бумаг, — она не могла не понять, в чем дело. И если детей Сони она не трогала по той причине, что они ни за что не стали бы играть на ее стороне, то Вика… Вика могла принести дополнительные очки.
Только не при живом Федоре, вот в чем дело-то!
И этот простой вывод поставил жирную точку в рассуждениях Лисовского. Если он хоть в чем-то ошибся в начале, то неправ и в том, что касается его нынешнего бедственного положения.
Но если все его умозаключения верны, если он, как Дантес под чутким руководством Фариа, правильно выстроил цепочку фактов и к каждому подобрал верное объяснение, то не ошибся и в главном: не просто так, ох не просто так упал вертолет, и стоять за этим мог лишь один человек.
***
На ночь Майя не задернула штор, за что и была наказана: едва ей удалось задремать, как в глаза ударил свет ярких огней. Неясное чувство тревоги пробрало до костей, и она села на постели. По стенам гуляли голубые и красные отсветы. Майя похолодела: полиция. Вскочив, она бросилась к окну — так и есть: в ворота въехала и уже двигалась к дому машина с красно-синими маячками. На часах всего девять вечера, но за день Майя так устала, к тому же сказался стресс, пережитый в городке, а еще встреча с Викой… Словом, девушку сморило сразу после ужина, едва она поднялась к себе, устроив подругу на ночь в одной из свободных комнат на первом этаже.
И вот, в их дом явилась полиция.
***
Как хорошо, что он успел спрятать Вику. И еще большим счастьем было появление Варвары. Сам он ни за что не решился бы, но она убедила.
— Девочка должна узнать правду, сколько можно? Неведение ставит под удар, прежде всего, ее саму, а так она будет готова и поймет, чего ждать!
Он сам рассказал Вике, как все было, и ждал любой реакции — негодования, презрения, отвращения… Она же приняла все на удивление спокойно, только задала много вопросов о матери, но он предпочел оставить их без ответа.
— Я расскажу тебе позже, а сейчас у меня есть важное дело. Пообещай сидеть тихо и не создавать проблем.
— Если мне в ответ дадут обещание не сносить дома людей на побережье! — заявила Вика.
Этого он тоже не ожидал.
— Кто о чем, а вшивый о бане. Что тебе до них?!
— Чужие порой роднее своих. — Этот ее взгляд… Его действительно тяжело выносить — он на себе прочувствовал.
Что теперь с Варварой и Викой? Сидят как мыши, узнав о катастрофе, или вылезли из укрытия?
***
— Дорн Майя Аркадьевна?
— Да…
Рослый крепкий мужчина раскрывает перед ней служебное удостоверение, но бурлящий в крови адреналин мешает Майе соображать, и из прыгающих перед глазами букв она не может сложить читаемые слова.
Все, что можно сказать, — эти двое из полиции округа, ищут Максима Дорна, телефон которого вот уже несколько суток отключен, тогда как город он, по оперативным данным, не покидал никаким из видов общественного транспорта. Но ведь мог уехать и на автомобиле.
— Его машина в гараже, — лепечет Майя.
Холодный пот стекает по спине, руки дрожат, в голове бьется одна мысль: молчи, не трясись, не выдай себя!
Кто-то встает рядом и сжимает ее руку в своей. Роман!
— Вы позволите взглянуть? Где гараж? — интересуется один из полицейских.
— Я покажу, — говорит Роман.
— А вы, простите, кто?
— Роман Лисовский, друг семьи.
Оба визитера морщат лбы. Майя понимает их недоумение: они явились арестовать Максима по подозрению в убийстве, а встречают сына его жертвы.
Все трое уходят. Майя слышит за спиной легкие шаги и оборачивается: Вика.
— Полиция? — спрашивает та в испуге. — Зачем они здесь?
Майя молчит. В душе ее такая буря, что впору закричать. Она не знает, что делать. Пат. Все ходы заблокированы. Федор Лисовский упрячет Максима за решетку живой или мертвый. Независимо от того, заговорит Майя или так и будет молчать.
***
Глядя сверху на покрытые редколесьем скалы, Федор думал о Соне. О тех последних минутах, что они провели вдвоем, когда он так и не смог выдавить из себя главного. Или хотя бы намекнуть ей, что решился наконец разрубить их гордиев узел, раз уж распутать не дано. Так силен был страх увидеть в ее глазах недоумение…
А что, если ей это не нужно? Что, если ей вполне нравится именно та жизнь, какую она вела до сих пор? Любовники, развлечения, легкость бытия… И Федор где-то на заднем плане как плата за мимолетные удовольствия.
Вдруг правдой были ее слова после того, как он послал Ромку за Майей Дорн, а вовсе не кротость и уступчивость после больницы? Лисовский-то привык, что Соня мягка и податлива, делай с ней, что хочешь, но кто знает, может, он давно границы перешел? Забыл, что предел терпения у всякого свой, и перегнул. Как-то примет его Соня, когда он вернется и постучит к ней со всем своим багажом за спиной?
Когда пилот начал бить тревогу, было уже поздно что-либо делать. За одну минуту вышедший из строя двигатель застопорил винт, и вертолет стремительно полетел вниз.
Может, Лисовского спасло то, что корпус развалился, ударившись о скалу, может, то, что падение тормозилось бесконечными уступами, а может, и ветки, не давшие его телу разбиться о землю… Боль все равно была адская, но перед глазами так и застыл образ Сони, и мысль о ней пронзила сознание последней яркой вспышкой перед поглотившей мир чернотой.
Все-таки она любила его.
***
Он наматывает длинные волосы на руку, притягивает к себе. Ее глаза совсем близко, затуманились от страсти, губы ждут его жадных, высасывающих до дна поцелуев.
— Ты уверена, что выдержишь? — спрашивает он.
— Да.
— Я не могу по-другому, ты же знаешь.
— Знаю.
— Останови меня, если станет невыносимо, не терпи!
Но уже выкручивая ей запястья, он вдруг понимает, что она, сжав зубы и молча, снесет любую боль.
Ради него и всех тех, кого спасает своей жертвой.
ПРОДОЛЖЕНИЕ 👇
Все главы здесь 👇