Антонина нервно мерила шагами квартиру, словно запертая птица в тесной клетке. Из комнаты в кухню, из кухни обратно — и так по кругу, уже не первый час. В руке она сжимала телефон, экран которого оставался равнодушно пустым. Она снова и снова набирала номер мужа, хотя заранее знала, что услышит лишь короткие гудки.
Часы на стене показывали без пяти десять вечера. Второе января. Новый год только начался, а у неё уже такое происходит! Антонина горько усмехнулась. А что же дальше будет, если уже сейчас всё настолько печально? Даже страшно представить. Обычно в это время люди сидят за столами, доедают салаты, смеются, вспоминают новогоднюю ночь, строят планы. А она — одна, в пустой квартире, наедине с тревогой, которая разрастается, как снежный ком.
Антонина остановилась посреди комнаты, словно вдруг лишилась сил, посмотрела на мигающий экран телефона и с силой нажала «повторить вызов». Без толку. Виктор, как назло, отключил телефон. А ведь обещал — к семи будет дома. Обещал, глядя прямо в глаза, привычным уверенным тоном, которому она раньше верила безоговорочно.
Они же собирались к друзьям. Всё было обговорено ещё первого числа: продолжить праздник, посидеть, посмеяться, отвлечься. Она даже радовалась — давно никуда не выбирались вместе, всё работа да работа. Все нормальные люди отдыхают, гуляют, а он… он второго января сорвался на работу, как угорелый. Начальник, видите ли, попросил.
— Надо, Тоня, работа, сама понимаешь, — бросил тогда на ходу, быстро натягивая куртку, даже не обернувшись.
Весь день прошел в ожидании, будто на паузе. Тоня все делала на автомате. Как и обещала друзьям, испекла свой фирменный торт с орехами, пропитанный кремом, который всегда хвалили гости, а Виктор обязательно брал добавку и смеялся, говоря: «Вот за это я на тебе и женился».
Она приготовила своё любимое платье, сделала укладку. Хотелось быть красивой, для него. А в итоге уже ночь на носу, и она одна, в четырёх стенах, а муж где-то шляется. И чем дольше тянулось это ожидание, тем сильнее в голове у Тони закручивались мысли, одна хуже другой, не давая передышки.
Наверняка развлекается на стороне. Ну а как иначе? Ему, значит, не до жены, не до праздника, не до обещаний, а до кого-то другого. Плевать ему на неё. Всегда плевать было, просто раньше он это лучше скрывал. А теперь, видимо, решил, что можно уже не церемониться. Может, и вовсе собрался её бросить, да только сказать боится. Вот и тянет, пропадает, ночами теперь не приходит.
— Ну конечно… — вслух произнесла Тоня, подходя к окну. — Всё сходится.
Она вспомнила все их недавние ссоры, каждое его раздражённое «началось…», все свои слёзы, которые он так любил называть «надуманными». А она ведь чувствовала. И вот не зря. Женщина всегда чувствует, даже если сама боится признаться себе в правде. Она говорила ему, спрашивала напрямую, пыталась выяснить. А он только отмахивался: то задержался, то смену дополнительную взял, то начальство попросило. И она верила.
Не надо было верить. Надо было сразу выставить за дверь, и пусть бы шёл на все четыре стороны, раз такой умный.
— Всё, — твёрдо произнесла она, сжимая губы. — Больше не прощу.
Пусть только попробует явиться. Даже на порог не пустит мерзавца.
С этой мыслью Антонина подошла к входной двери и, поколебавшись всего секунду, закрыла её на внутренний замок. Так, на всякий случай. Чтобы не вздумал войти, как ни в чём не бывало, с дежурной улыбкой и глупыми оправданиями.
Потом пошла на кухню. Есть не хотелось, но руки сами потянулись к коробке с тортом. Она отрезала себе огромный кусок — такой, на который раньше бы и смотреть не стала, — положила его на тарелку и включила чайник.
Когда чайник закипел, в прихожей вдруг раздался скрежет в замочной скважине. Тоня вздрогнула. Потом дверь дёрнули раз, другой.
Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. Виктор. Вид у него был, мягко говоря, неважный. Лицо какое-то осунувшееся, глаза мутные, куртка расстёгнута, шарф кое-как намотан. Его слегка покачивало. «Пьяный», — с горечью подумала Тоня и в этот момент внутри что-то окончательно оборвалось.
— Убирайся! — крикнула она. — Откуда пришёл, туда и иди!
Виктор снова нажал на звонок — долго, нетерпеливо, будто надеялся, что этот протяжный звук всё-таки заставит её передумать. Его покачивало из стороны в сторону, он несколько раз неуклюже переступил с ноги на ногу, словно искал опору, а потом вдруг обмяк, сполз по стене и сел прямо на холодные ступеньки. Тяжело, с надсадным выдохом, будто вместе с воздухом из него вышли все силы. Антонина отпрянула от двери и презрительно фыркнула.
— Ну ни стыда ни совести… — пробормотала она себе под нос. — Это же надо так нахрюкаться…
Он никогда ещё не напивался так. По крайней мере, при ней. Даже в молодости, даже на шумных праздниках он всегда держал себя в руках, знал меру. А сейчас… Сейчас это было что-то новое, чужое, и от этого внутри резануло особенно больно. Значит, и правда было с кем. И было за что. Просто так до такого состояния не доходят.
Она вернулась на кухню, взяла тарелку с тортом, села за стол. Чай был горячий, сладкий, а торт — удивительно вкусный. Она ела, запивая, и вдруг поймала себя на том, что смакует каждый кусочек, представляя, как Виктор сидит сейчас на холодной лестнице, прислонившись к стене.
— Вот и сиди, — с мрачным злорадством подумала Тоня. — Это тебе наказание.
Пускай проспится. Пускай посидит и подумает, если, конечно, способен ещё думать. А утром она ему чемодан вручит. Без разговоров, без объяснений, без привычных оправданий. Пусть идёт туда, где ему было лучше, где его так усердно «утешали». Она больше не будет терпеть, не станет закрывать глаза, делать вид, что ничего не происходит. Хватит. Мысли путались, накатывали одна за другой, не давая сосредоточиться. От нервов она даже не заметила, как съела первый кусок торта, потом второй. Очнулась только тогда, когда рука снова потянулась за ножом, а от торта осталась едва ли половина.
Антонина замерла и вдруг ужаснулась.
— Ну всё… прощай, фигура, — тяжело вздохнула она.
Сколько времени она сбрасывала эти несчастные три килограмма. Сколько отказов, подсчётов, «после шести не есть», и вот — сорвалась. И всё из-за него. Из-за Виктора. Из-за его вранья, его недомолвок, его равнодушия. Ну ничего. Вот выставит его из дома и возьмётся за себя всерьёз. Нервы трепать никто не будет, жизнь станет спокойнее. Приведёт себя в порядок, запишется в зал, купит новое платье. Может, даже не одно. И тогда он пусть посмотрит со стороны и увидит, кого потерял.
Тоня убрала со стола, сложила посуду в раковину и только тогда вдруг заметила, что руки у неё дрожат мелкой, противной дрожью. В квартире стояла тишина, такая плотная, будто бы уши ватой заложили.
Антонина тихонько подошла к двери и заглянула в глазок. Лестничная площадка была пуста. Она нахмурилась. Прижалась к глазку ещё раз, всматриваясь внимательнее, но Виктора нигде не было видно. Сердце неприятно ёкнуло. Может, скатился вниз? Или, наоборот, поднялся этажом выше, к батарее, греться?
После короткого колебания она повернула внутренний замок и осторожно приоткрыла дверь. Холодный подъездный воздух тут же ударил в лицо, заставив поёжиться. Антонина выглянула на площадку — никого. Ни Виктора, ни даже следов его присутствия, словно его здесь и не было. Накинув пуховик поверх домашнего свитера, она вышла в подъезд и прошла пару этажей вниз, потом столько же наверх. Тихо, пусто.
И тут мысль кольнула внезапно и неприятно, так, что перехватило дыхание:
а вдруг он вышел во двор и уснул на лавочке? Антонина поспешила вниз, почти бегом. На улице было морозно и тихо, безлюдно. Снег поскрипывал под ногами, фонари отбрасывали жёлтые пятна на дорожки. У подъезда — никого, детская площадка перед домом пустая.
Тоня постояла, оглядываясь, и вдруг почувствовала, как злость накрывает новой волной, горячей, обжигающей. Значит, просто ушёл. Вернулся к той, с которой провёл весь день и вечер. Напился для храбрости, а потом пошёл туда, где его обычно ждут, жалеют и гладят по голове.
— Ну и скатертью дорожка, — прошептала она сквозь зубы.
Вернувшись домой, она даже не стала снимать пуховик. Прошла на кухню, открыла холодильник и достала остатки торта. Села за стол и принялась есть, уже не чувствуя вкуса, торопливо, жадно, утирая рукавом горькие слёзы.
Этой ночью Тоне не спалось. В голове гудело, сердце билось неровно, а внутри всё кипело — обида, злость, унижение, страх быть брошенной. Она металась по квартире, то садилась на диван, то снова вскакивала.
Под утро она решительно направилась к кладовке. Резко дёрнула дверь, вытащила чемоданы. Большой, старый, с отломанным колёсиком, который они когда-то брали на море, и маленький дорожный. Антонина швырнула их на пол и, не разбирая, принялась вытаскивать из шкафа вещи мужа. В чемодан летели рубашки, джинсы, свитера. Каждую вещь она сопровождала мыслью, словом, упрёком — иногда вслух, иногда про себя:
— Это тебе, — бормотала она, запихивая носки в боковой карман. — И это забирай. Всё забирай… чтобы и духу твоего здесь не осталось.
В памяти всплывали сцены из их жизни: как он надевал эту рубашку на семейный праздник, как в этих джинсах чинил кран, как ворчал, что свитер колется. И от этого злость только усиливалась — хотелось вычеркнуть, стереть, сделать вид, что этих лет не было вовсе.
Она представляла, как вручит ему эти чемоданы. Как откроет дверь, посмотрит прямо в глаза — без слёз, без истерик — и спокойно, почти холодно скажет, что он здесь больше никто. Что этот дом для него закрыт. Что даже если он на колени встанет, будет умолять и клясться — она не простит. Хватит! Натерпелась. Слишком долго была удобной, понимающей, терпеливой.
Когда зазвонил телефон, Антонина вздрогнула. Номер был незнакомый. Она смотрела на экран несколько секунд, прежде чем ответить, будто заранее знала, кто там, и когда услышала голос Виктора, внутри всё вскипело, как вода в забытом на плите чайнике.
— Ты совсем совесть потерял?! — выпалила она, не давая ему вставить ни слова.
Она была уверена: он звонит с номера той самой. Наверняка она сейчас рядом, слушает, улыбается, наслаждается ситуацией.
— Вещи твои собраны, — продолжала Тоня, задыхаясь от злости, слова путались, но вырывались наружу сами. — Можешь забрать в любой момент. После праздников подаю на развод. И больше меня не беспокой.
Она сбросила вызов и тут же заблокировала номер. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди, а в ушах стоял противный гул. Но вместе с этим внутри появилось странное, упрямое чувство удовлетворения — горькое, но сладкое одновременно. Так ему и надо. Антонина была уверена: Виктор ещё приползёт на коленях, когда поймёт, какое сокровище потерял. Будет звонить, писать, умолять, оправдываться, искать встреч. Но она ни за что его не пустит. Всё. Решено. Обратной дороги нет.
Днём она почти не выходила из комнаты. Лежала на кровати, глядя в потолок, прокручивая в голове будущие разговоры и сцены — как он стоит растерянный, как друзья пытаются помирить, как она спокойно и твёрдо отказывает, видя его страдания. От этих фантазий становилось немного легче, будто она заранее выигрывала спор.
Ближе к вечеру снова зазвонил телефон. На этот раз звонила Люба, подруга.
— Тоня! — с ходу затараторила подруга. — Ну вы даёте, конечно… Мы все в шоке, если честно.
Антонина насторожилась, напряглась всем телом.
— В каком смысле? — холодно спросила она.
— Да в хорошем! — не унималась Люба, явно не замечая напряжения. — Все просто восхищены поступком Виктора!
Вот тут Тоню словно кипятком ошпарило.
— Ах вот как… — процедила она сквозь зубы. — Значит, уже все знают?
— Конечно! — радостно продолжала Люба. — Ну а как же.
Злость накрыла мгновенно, с новой силой. Значит, все уже знают, что он ушёл к другой. И, что самое обидное, поддерживают. Значит, давно ждали, когда она останется одна. Значит, за спиной шептались, жалели его, считали её лишней. От возмущения она даже слова сразу подобрать не смогла.
А Люба всё говорила и говорила:
— Ну он вообще молодец, конечно. Не каждый бы отважился против толпы пойти.
— Какой… толпы? — с трудом вымолвила Тоня.
В трубке послышался смех.
— Ну ты чего так скромничаешь? Или Витя побоялся тебе правду рассказать?
— Какую правду?
— Да все же группы городские с утра об этом пишут! — искренне удивилась Люба. — Он вчера, возвращаясь с работы, вступился за пожилую женщину. Там толпа пьяных подростков сумку у неё отнять пыталась. Ты что, правда, не в курсе?
Антонина молчала.
— Конечно, Вите здорово досталось, — продолжала подруга уже тише, — Но он их задержал до приезда полиции. Герой, честное слово. А от госпитализации отказался, хотя врачи настаивали. Говорят, травма серьёзная…
Тоня опустилась на стул, не в силах удержаться на ногах. Картинки прошлой ночи вдруг сложились в странную, пугающую мозаику: Виктор на холодной лестнице, чемоданы с вещами, её слова — резкие, безжалостные. И вдруг — как сквозь плотный туман — в голове всплыл вопрос: а что если всё совсем не так, как она представляла?
И только когда Люба осторожно, почти шепотом спросила, как себя чувствует Виктор и не стоит ли всё-таки отвезти его в больницу, Антонина словно очнулась. Слова подруги ударили по голове, остро, как холодная вода. Медленно, тяжело, но безжалостно до неё дошло: Виктор не гулял. Не проводил время с какой-то чужой женщиной. Он попал в передрягу… а она не пустила его домой. Выгнала. Ещё и утром наговорила столько гадостей, что и врагу бы не пожелала.
— Господи… — прошептала Тоня, чувствуя, как пальцы на руках мгновенно холодеют.
Спешно попрощавшись с подругой, она принялась обзванивать больницы. Одну за другой, повторяя имя, фамилию, отчество, возраст. Везде один ответ: такого пациента у нас нет. Паника росла. Вдруг она вспомнила про номер, с которого Виктор звонил ей утром. Набрала. Ответил незнакомый голос:
— Я просто дал позвонить какому-то мужику на улице. А где он сейчас, понятия не имею, — равнодушно произнёс молодой парень.
Антонина металась по квартире, выходила на улицу, возвращалась, снова набирала номер мужа, хотя знала, что он отключён. В голове всё время всплывал его вид в глазке: покачивающийся, усталый. И всё же, чтобы не сойти с ума, она упрямо убеждала себя: Виктор сам виноват. Мог бы написать сообщение, когда не удалось поговорить, объяснить. И вообще, нечего было ввязываться в драку ради какой-то чужой женщины.
День тянулся за днём, растягиваясь в бесконечность, а Виктор всё не появлялся. Через несколько дней Антонина пошла в полицию и написала заявление о пропаже мужа, того самого героя недавних новостей. Там пообещали разобраться, но толку от этого было мало.
Дни равнодушно сменяли друг друга. Выходные подошли к концу, и завтра Виктор должен был выйти на работу, а он так и не появился дома. Антонина почти не спала, прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала от каждого звонка, паниковала, представляя самые страшные варианты, но всё равно, упрямо, повторяла себе: это не её вина. Он сам так решил.
Виктор объявился спустя месяц, внезапно, как будто просто вышел в магазин и задержался. Стоял в прихожей похудевший, осунувшийся, с чужим, каким-то усталым взглядом. Антонина смотрела на него и не могла поверить, что он действительно здесь.
Она вспомнила всё, что репетировала в голове эти недели, и, собрав остатки решимости, указала рукой на чемоданы.
— Я подала на развод, — сказала она дрожащим голосом. — Твои вещи собраны.
Виктор посмотрел на чемоданы, потом на неё и неожиданно спокойно ответил:
— Вообще-то, квартира моя. И если кто и должен её покинуть, так это ты.
Антонина словно взорвалась.
— Ты не имеешь права! — закричала она. — Это ты виноват! Ты меня не ценил, ты не сообщил, где был, ты вынудил меня подать на развод! Значит, и квартиру ты мне обязан оставить!
Она говорила быстро, сбивчиво, будто не слыша саму себя. Виктор слушал молча. Потом прошёл в комнату, взял необходимые вещи и, не повышая голоса, сказал:
— У тебя неделя. Собери свои вещи и найди, куда переехать. Раз мы разводимся, тебе здесь делать больше нечего.
Антонина ещё долго металась по квартире, причитала, плакала, бросая в его адрес проклятия. Обвиняла его во всём — в своей боли, в одиночестве, в разрушенной жизни. Но где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, Тоня знала одно: если бы она была немного мягче, если бы умела выслушать, если бы не строила из себя королеву и не принимала собственные фантазии за реальность — всё могло бы быть у них совсем по-другому.
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖