Сергей сидел, опустив голову.
Его идеальный синий костюм был забрызган водой и осколками. Маска сползла. Перед ними сидел не успешный бизнесмен, не любящий муж, а жалкий пойманный за руку воришка.
«Ты всё испортила», — прошипел он, вдруг не поднимая глаз.
«Дура, ты всё испортила. Мы могли жить нормально. У тебя было бы всё, и у неё было бы всё. Я всё контролировал».
«Ты контролировал только свою ложь», — сказал Анатолий Кузьмич.
В комнате стало тихо, слышно было только тяжёлое, прерывистое дыхание Сергея. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели. Пятно от соуса, расплывающееся на дорогом пиджаке, он даже не замечал.
Его лицо посерело, взгляд застыл в одной точке. На белой скатерти перед ним веером лежали фотографии. Снимки, которые перечеркнули всё.
Первым пошевелился Анатолий Кузьмич. Отец Сергея, маленький сутулый школьный учитель, который всю жизнь учил детей держать в руках рубанок и стамеску, медленно отодвинул стул. Ножки стула не скрипнули, он поднялся бесшумно, как тень.
Он обошёл стол. Его шаги были тяжёлыми, шаркающими. Он подошёл к сыну, который даже не поднял головы, продолжая гипнотизировать пятно на скатерти.
«Пап», — начал Сергей, жалко, не глядя на отца, — «ну ты-то хоть скажи, я же для семьи, я же хотел как лучше».
Анатолий Кузьмич не стал ничего говорить. Он просто размахнулся. Звук пощечины прозвучал в тишине.
Сухой, хлёсткий, страшный звук удара мозолистой ладони о человеческую плоть.
Голова Сергея мотнулась в сторону. На его щеке мгновенно начал наливаться багровый след от отцовских пальцев. Сергей схватился за лицо, глядя на отца с животным ужасом. Анатолий Кузьмич никогда его не бил, ни разу в жизни.
Даже когда Сергей в десятом классе разбил окно в учительской.
А сейчас в глазах отца, всегда добрых и немного виноватых, стояли слезы гнева.
«Я тебя таким не воспитывал», - тихо, с пугающей хрипотцой, сказал отец.
«Мы с матерью всю жизнь копейку к копейке складывали, но чужого не брали. И врать не смели. А ты… Ты позор. Ты наш позор, Серёжа».
Эти слова ударили больнее, чем пощёчина. Вера Павловна, которая до этого сидела, закрыв лицо руками, вдруг вскочила.
Её шатало. Она бросилась не к сыну, чтобы утешить, как сделала бы любая мать. Она бросилась к Наталье. Свекровь упала перед невесткой на колени, вцепившись в подол ее домашнего платья своими узловатыми, натруженными пальцами.
«Вера Павловна!» - Наталья попыталась поднять её, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Встаньте, пожалуйста. Вы ни в чем не виноваты.
— Прости нас, дочка, — зарыдала женщина, и этот плач был полон такой боли, что у Натальи защемило сердце.
— Прости Христа ради, вырастили ирода, я же знала, я сердцем чуяла.
Она подняла заплаканное лицо к Наталье.
- У него глаза пустые стали, бегают, звонит раз в месяц для галочки, все занят-занят. Денег не шлёт, говорит, ипотека, трудно вам.
— А ты? - Вера Павловна повернулась к сыну, и в её взгляде появилась ярость.
— Ты, сынок, на своей машине катался, по ресторанам ходил. А Наташа мне зубы лечила тайком. Переводы слала, писала, «Только Сергею не говорите, он ругаться будет, что я транжира».
— Отцу на операцию, когда грыжу вырезали. Кто дал?
— Ты сказал «Нету денег». А Наташа дала. Свои. Кровные.
Сергей смотрел на мать, ползающую в ногах у жены, и его лицо перекосило от злобы и унижения.
— Мама, встань, — взвизгнул он. — Ты что, с ума сошла? Она же тебя купила. Купила этими подачками, чтобы доброй казаться. А я…
— Замолчи, — крикнула Вера Павловна, поднимаясь с колен с неожиданной силой. — Она нам дочерью стала, пока ты по чужим койкам прыгал. Ты нам больше не сын. Пока грех свой не искупишь - не сын.
Она отошла от него и встала рядом с Натальей, взяв ее за руку.
Это был выбор. Окончательный и бесповоротный. Родную кровь отвергли, потому что она прогнила. Николай Петрович, молча наблюдавший за этой сценой, тяжело поднялся. Он был огромен в своем гневе.
«Достаточно», — сказал он. - Концерт окончен. Вон отсюда.
- Николай Петрович. - Сергей попытался нацепить маску делового человека, но она сползала, обнажая трясущиеся губы.
- Давайте поговорим как мужчины, без бабских эмоций. Я виноват, да, оступился. Но у нас бизнес, у нас контракт.
- У нас нет контракта, - отрезал тесть. - И бизнеса у тебя нет. Ты уволен. Полчаса назад приказ подписан.
— Вы не имеете права, — Сергей вскочил, опрокинув стул.
- У меня трудовой договор, я буду судиться.
— Я знаю законы, я половину имущества отсужу при разводе.
— Попробуй, — Николай Петрович усмехнулся, и от этой усмешки стало холодно. — Аудит закончился сегодня утром, Сережа. Мои ребята землю носом рыли. Ты воровал, тупо, жадно воровал. Выводил деньги через фирмы-однодневки на ремонт квартиры своей любовницы, на её содержание, на свои побрякушки.
Статья 160 УК РФ. Присвоение или растрата в особо крупном размере. До десяти лет.
Сергей побледнел так, что стал похож на мертвеца.
«Я… я всё верну», — просипел он, хватаясь за край стола, чтобы не упасть.
«Вернёшь», — Николай Петрович кивнул.
- Всё до копейки.
И стоимость браслета, который ты украл у моей жены, тоже вернёшь. А пока я не дал ход делу, исчезни, чтобы духу твоего в этом городе не было.
Сергей затравленно огляделся. Ни в чьих глазах он не нашёл сочувствия. Даже мать отвернулась. Он понял, что проиграл окончательно.
Он метнулся в коридор. Там у двери уже стоял его чемодан. Наталья позаботилась об этом заранее, собрав его вещи, пока он примерял костюм перед зеркалом.
Сергей схватился за ручку чемодана. Его взгляд упал на комод. Там в хрустальной вазочке лежали ключи от служебной Тойоты. Ключи от его статуса, от его комфорта. Его рука рефлекторно потянулась к ним.
Широкая ладонь Николая Петровича накрыла ключи раньше, чем пальцы Сергея успели их коснуться.
«Не трогай».
«Мне ехать не на чем».
Голос Сергея сорвался на визг.
- На улице дождь, куда я пойду с чемоданом?
- Пешком пойдёшь, проветришься. Это собственность компании, а ты к компании больше отношения не имеешь. И к этой семье тоже.
Отец Натальи сгрёб ключи в кулак и сунул их в карман брюк. Сергей отдёрнул руку, словно обжёгся. Он схватил чемодан, рванул замок входной двери.
«Стой!» — голос Натальи остановил его на пороге.
Она стояла в дверях гостиной, бледная, но прямая, как струна. В руках она держала свой телефон.
«Ещё одно дело, Серёжа, последнее».
«Чего тебе ещё?» — прошипел он, оборачиваясь.
«Ты и так меня растоптала, довольна?»
«Не я тебя растоптала, ты сам. Набери её».
«Кого?»
«Оксану. Набери по громкой связи, сейчас».
«Ты больная?»
он попятился.
«Зачем?»
«Затем, что она имеет право знать, кто к ней едет. Набери или папа прямо сейчас звонит прокурору и ты едешь не к ней, а в СИЗО».
Сергей сглотнул. Кадык на его шее дёрнулся. Он дрожащими руками достал свой телефон. Нашёл контакт. Оксана.
Нажал вызов. Включил динамик. Пошли гудки.
«Алло, Серёжа?» — раздался в тишине звонкий и радостный женский голос.
- Ты уже освободился? Мы с малышом тебя заждались. Я пирог испекла, с вишней, как ты любишь. Приезжай скорее.
Наталья подошла к мужу вплотную и посмотрела ему в глаза.
«Говори».
- Что? - губами прошептал он?
«Правду».
- Оксан, - выдавил он, голос его дрожал.
«Ой, Серёж, у тебя голос такой странный. Что случилось? Ты заболел?»
«Оксан, я не приеду. То есть, я приеду, но не так как обычно».
«В смысле?» Голос в трубке стал тревожным.
«Оксан, я… Я женат».
На том конце повисла тишина.
«Что?» Голос Оксаны стал тонким, звенящим.
«Какая ж шутка дурацкая. Серёж, не пугай меня, тебе плохо?»
«Это не шутка. Я женат три года. Меня выгнали. Жена всё узнала. Я без работы, без денег, без машины. Я еду к тебе. С одним чемоданом шмоток. Ты…
Ты пустишь?»
Из динамика послышался звук, похожий на сдавленный всхлип. Потом какой-то грохот, словно телефон выпал из рук. И далекий, полный боли вой, от которого у всех присутствующих побежали мурашки по коже.
— Оксан! — крикнул Сергей.
Связь оборвалась.
Короткие гудки. Наталья кивнула.
— Ну вот и всё. Теперь ты свободен. Иди.
Сергей посмотрел на неё. В его глазах была смесь ненависти, страха и слёз.
— Будь ты проклята! — выплюнул он ей в лицо. — Стерва! Ты мне жизнь сломала!
— Иди с богом, сынок, — тихо сказал Анатолий Кузьмич из глубины коридора, отворачиваясь к стене.
Сергей вывалился на лестничную площадку. Дверь подъезда была тяжелой, с доводчиком, она закрывалась медленно.
Но Наталья подошла и с силой толкнула ее ладонью.
Сергея больше не было.
Наталья прислонилась лбом к холодной двери. Ноги вдруг стали ватными, силы, которые держали ее все это время, покинули тело. Она начала медленно сползать вниз. Сильные руки отца подхватили ее. Николай Петрович прижал дочь к себе, как в детстве, когда она разбивала коленку.
«Все, дочка!» — пробасил он ей в макушку.
И Наталья почувствовала, как его рубашка намокает от ее слез.
- Все закончилось, грязь вынесли. Теперь чисто будет, теперь заживем.
Вера Павловна подошла с другой стороны, обняла их обоих, гладя Наталью по спине.
- Поплачь, девочка, поплачь. Слезы душу моют.
Мы с тобой. Мы тебя не бросим.
Наталья плакала, но это были слезы не горя, а облегчения. Словно нарыв, который мучил ее долгое время, наконец-то вскрылся.
Прошло полтора года.
Яркое майское солнце заливало городской парк тёплым светом. Зелень деревьев была свежей, сочной, в фонтанах плескались воробьи. По широкой аллее шла молодая женщина. Она катила перед собой лёгкую прогулочную коляску.
Наталья выглядела иначе. Она похудела, но это была здоровая стройность. Её волосы, подхваченные лентой, свободно рассыпались по плечам. В глазах больше не было той тревожной тени, которая жила там последние месяцы брака. В них был покой.
Рядом с ней шел Николай Петрович. Грозный владелец Монолита сейчас выглядел комично и трогательно. Он нес в руках огромного плюшевого медведя и яркую погремушку.
«Ну что, проснулся наш богатырь?»
громким шепотом спросил он, заглядывая в коляску, где сидел крепкий и румяный малыш в нарядной шапочке.
Мальчик, увидев деда, радостно заулыбался, показывая четыре зуба и потянул к нему ручки.
«Проснулся, пап, вон как на тебя смотрит, узнал, деда?» — рассмеялась Наталья.
«Весь в нашу породу, характер нордический», — гордо заявил отец, протягивая внуку игрушку.
«Вырастет, фирму на него перепишу, сразу, без всяких там зятьев».
С другой стороны шла Анна Сергеевна, под ручку с Верой Павловной.
Свекровь, хотя теперь она была просто любимой бабушкой, приехала на месяц погостить, понянчиться с внуком. Они оживленно обсуждали дачные дела.
— А я, Верочка, рассаду уже высадила, — говорила мама Натальи.
— И правильно, — кивала Вера Павловна. — А я вот ему жилетку новую довязываю, к осени как раз бегать начнёт вовсю.
Наталья смотрела на них и улыбалась.
Вот она, её семья, настоящая, без лжи, без притворства, без двойного дна. Она знала, что где-то на другом конце города, в душной студии на окраине, живёт человек по имени Сергей.
Она знала от общих знакомых, что Оксана его не приняла.
Гордость оказалась сильнее нужды, и она предпочла растить ребенка одна, чем жить с предателем. Друг Максим, как только узнал, что Сергей потерял доступ к кормушке, заблокировал его номер.
Сейчас Сергей работал в такси, постарел, осунулся и вечерами варил себе магазинные пельмени в одиночестве, проклиная стерву жену и несправедливую судьбу.
Но Наталье было все равно, у нее не было злорадства, у нее вообще не было к нему никаких чувств. Он стал просто прохожим, тенью из прошлого, которая растаяла под лучами весеннего солнца.
Наталья остановилась, поправила одеяльце. Достала крохотную тёплую ладошку сына, поцеловала каждый пальчик, пахнущий счастьем.
Она посмотрела в небо. Оно было чистым, без единого облачка. Иногда, чтобы впустить в жизнь настоящее счастье, нужно набраться смелости, взять мусорный пакет и вышвырнуть из дома всё фальшивое. Будет больно, будет страшно, но потом…
Потом воздух станет чище, и в нём будет пахнуть только любовью.