– Хочешь, попросим ее тебе тоже заплести.
– Настя, Маша подошла ближе. Дай Полине освоиться.
Она посмотрела на старшую девочку. Вблизи сходство с Андреем было ещё заметнее. Те же глаза, тот же овал лица. Но в её взгляде читалось что-то, чего не было у Насти взрослая настороженность чтоли, привычка защищаться.
– Здравствуй, Полина, Маша постаралась, чтобы голос звучал тепло. – Я рада, наконец познакомиться с тобой.
Полина смотрела на неё изучающе. Потом кивнула – здравствуйте.
Андрей стоял в стороне, не решаясь подойти.
Маша видела, как ему тяжело видеть обеих дочерей рядом, осознавать свою вину, пытаться найти место в этой новой, странной конфигурации семьи.
– Папа! Настя потянула его за руку. Пойдём есть мороженое.
– И Полину возьмём.
Андрей посмотрел на старшую дочь.
Полина отвела глаза.
– Пойдём, сказал он хрипло. Все вместе пойдём.
Они сидели в кафе странной компании двое взрослых, двое детей и Ира, которая молча наблюдала за происходящим.
Настя щебетала без умолку, рассказывая Полине о школе, о подружках, о любимых мультиках.
Полина слушала, изредка улыбаясь.
Маша смотрела на них и думала может быть, это и есть выход. Может быть, дети мудрее взрослых. Может быть, они справятся с тем, с чем не справились их родители.
Она перехватила взгляд Иры.
Та едва заметно кивнула, словно говоря, посмотрим.
Ещё рано судить. И Маша кивнула в ответ.
Прошёл месяц.
Ноябрь принёс первые заморозки, голые деревья царапали серое небо костлявыми ветвями. Жизнь семьи медленно входила в новое русло непривычное, не удобное, но всё же русло.
Девочки виделись каждые выходные. Настя ждала этих встреч с нетерпением, считала дни. Полина держалась сдержано, но Маша замечала, как постепенно оттаивает её взгляд, как появляется улыбка, когда младшая сестра берет её за руку.
Они были разными, совершенно разными.
Настя открытая, шумная, бесстрашная.
Полина тихая, задумчивая, привыкшая держать эмоции при себе.
Но именно эта разница притягивала их друг к другу.
Настя восхищалась серьёзностью сестры, её умением рисовать и играть на гитаре.
Полина умилялась непосредственности Насти, её способности радоваться мелочам.
Андрей старался.
Маша это видела, как он разрывается между чувством вины и желанием наверстать упущенное.
Он звонил Полине каждый вечер, расспрашивал о школе, помогал с уроками по телефону.
Ира говорила, что девочка ждёт этих звонков, хотя и не признаётся. Но было в этой картине нечто неправильное.
Тень, которая маячила на краю.
Тамара Николаевна. С того дня, как правда вышла наружу, свекровь не звонила. Не приезжала. Не отвечала на сообщения. Андрей ездил к ней дважды, оба раза, возвращался мрачный и молчаливый.
На вопросы Маши отмахивался – она переварит. Дай ей время.
Но Маша чувствовала что-то не так.
Тамара Николаевна была женщиной властной, привыкшей контролировать жизнь сына. Она не из тех, кто отступает в тень и молча наблюдает.
Подтверждение пришло в последнюю субботу ноября.
Девочки играли в комнате Насти, Полина впервые приехала к ним домой. Ира сидела на кухне с Машей, пили чай с лимоном. Разговор шёл о бытовых вещах, погода, работа, школьные дела.
Две женщины, которых связала странная судьба, учились быть если не подругами, то хотя бы союзницами. Звонок в дверь прервал их беседу.
Маша пошла открывать, гадая, кто это – Андрей уехал за продуктами, соседи по выходным не беспокоили. На пороге стояла Тамара Николаевна.
Маша невольно отступила на шаг. Свекровь выглядела иначе, чем обычно не уютная бабушка в мягкой кофте, а строгая женщина в тёмном пальто с поджатыми губами и холодным взглядом.
– Здравствуй, Мария, — сказала она официально, — позволишь войти?
– Конечно, Маша отошла в сторону, пропуская её.
Тамара Николаевна прошла в прихожую, огляделась. Её взгляд упал на детские куртки на вешалке две штуки, разных размеров.
– Она здесь, — сказала свекровь.
Это был не вопрос.
– Полина? – Да, она в гостях.
– Вижу.
Тамара Николаевна сняла пальто, повесила его аккуратно. Каждое движение было медленным, продуманным. Маша чувствовала себя не уютно под этим пристальным взглядом.
Они прошли на кухню. Ира подняла голову от чашки и замерла, узнав гостью.
– Тамара Николаевна, сказала она ровным голосом.
– Давно не виделись.
– Пять лет, — отозвалась свекровь.
Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.
Маша переводила взгляд с одной женщины на другую, пытаясь понять подтекст этого обмена репликами.
– Вы знакомы? – спросила она.
– Знакомы, Ира отставила чашку. Тамара Николаевна приезжала к Вере в больницу. За неделю до конца.
– Я должна была увидеть её, голос свекрови дрогнул. Хотя бы попрощаться.
– Попрощаться? – Ира усмехнулась горько. Или убедиться, что она унесет тайну в могилу.
Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она опустилась на стул, глядя на свекровь.
– О чём она говорит?
Тамара Николаевна молчала. Её лицо окаменело.
– Расскажите ей, Ира подалась вперёд. – Или рассказать мне?
– Ирина, не надо.
– Надо. Хватит уже лжи.
Маша заслуживает знать всё.
Маша перевела взгляд на Иру – знать что?
Ира глубоко вздохнула.
– Тамара Николаевна не просто знала о Полине. Она финансировала Веру. Платила ей, чтобы та молчала и держалась в стороне. Слова падали как камни в тихий пруд, расходились кругами ужаса.
– Это не правда.
– Правда, Ира достала из сумки конверт. Вера хранила все квитанции. Переводы на её счёт ежемесячно, как по часам. Не от Андрея, От Тамары Николаевны. Она покупала её молчание.
Маша взяла конверт онемевшими пальцами. Банковские выписки, имена отправителя и получателя.
Все сходилось.
– Зачем?
Она посмотрела на свекровь.
– Зачем вы это делали?
Тамара Николаевна, наконец, заговорила. Голос её был тихим, надломленным.
– Я защищала сына. Защищала тебя. Защищала вашу семью. Андрей совершил ошибку молодую, глупую ошибку. Я не могла позволить этой ошибке разрушить его жизнь.
– Вера не ошибка, Ира вскочила со стула. Моя сестра не ошибка. Она любила вашего сына. Она родила ему дочь. А вы платили ей, как преступница, чтобы она исчезла.
– Я делала то, что считала правильным.
– Правильным? Ира задохнулась от возмущения. Вы знаете, почему она не боролась с болезнью? Почему сдалась так быстро?
Потому что вы сломали её. Ваши деньги, ваше презрение, ваше отношение как к грязи под ногами. Она чувствовала себя не нужной, лишней. Она уходила с мыслью, что её дочь позор, который нужно скрывать.
Из коридора донесся звук скрип половицы. Все трое обернулись. В дверях кухни стояла Полина. Её лицо было белым, как мел.
За её спиной виднелась испуганная Настя.
— Это правда? — голос Полины дрожал. — Про маму? Ей платили, чтобы она молчала?
Тишина. Страшная, звенящая тишина.
Ира метнулась к племяннице, попыталась обнять.
– Полиночка, солнышко, ты не должна была это слышать.
– Отпусти. Девочка вырвалась. Отпусти меня. Она бросилась в прихожую.
Хлопнула дверь. Стук каблучков по лестнице, и тишина.
Ира выбежала следом.
Настя расплакалась, не понимая, что происходит. Маша машинально прижала дочь к себе, гладя по голове, а сама смотрела на свекровь.
Тамара Николаевна сидела неподвижно. По её щеке медленно текла слеза.
– Я хотела как лучше, — прошептала она. Только хотела как лучше.
Маша не ответила. Она смотрела на эту женщину, мать своего мужа, бабушку своей дочери, и чувствовала, как внутри поднимается холодная ярость.
– Уходите, — сказала она. Уходите из моего дома. Сейчас же.
– Мария.
– Сейчас же.
Тамара Николаевна поднялась. Медленно прошла в прихожую, надела пальто. У двери обернулась.
– Ты ненавидишь меня? Понимаю. Но когда-нибудь ты поймешь, я защищала семью. Свою семью.
– Ваша семья, – Маша едва сдерживала себя, только что убежала на улицу в слезах. Одиннадцатилетняя девочка, которой вы стыдились всю её жизнь. Это ваша семья. И вы её предали.
Дверь закрылась.
Маша прислонилась к стене, обнимая плачущую Настю.
Телефон зазвонил – Андрей.
Она ответила – Возвращайся быстрее. Полина сбежала. Твоя мать. Твоя мать была здесь.
И повесила трубку, не дожидаясь ответа.
Полину нашли через два часа. Она сидела на детской площадке, в трех кварталах от дома, на качелях, не замечая холодного ветра. Ира увидела её, первой бросилась к племяннице, упала на колени, прямо в мерзлую грязь, обхватила руками.
– Девочка моя, девочка моя родная!
Полина не плакала. Её глаза были сухими, пустыми. Она смотрела куда-то сквозь тетку, сквозь подбежавшего Андрея, сквозь весь этот мир, который только что обрушился на неё.
– Отвезите меня домой, — сказала она бесцветным голосом. К нам домой. К тёте Ире.
– Полина, послушай.
Андрей попытался приблизиться.
– Не подходи, девочка отшатнулась. Не подходи ко мне.
В её голосе не было злости, только бесконечная усталость. Усталость ребёнка, который слишком рано узнал, как устроен мир взрослых.
Ира увезла её в тот же вечер. На прощание сказала – Маша, я позвоню, когда она будет готова.
– Не давите на неё. Ей нужно время.
Маша кивнула. Она понимала. Сама бы на месте этой девочки тоже захотела убежать, спрятаться, забыть.
Дома царила тяжёлая тишина. Настя, напуганная произошедшим, заснула прямо на диване, свернувшись калачиком. Андрей укрыл её пледом и сел рядом с Машей на кухне.
— Расскажи мне всё, — сказала она, — про деньги, про мать, про то, что ты знал.
Он потер лицо ладонями.
— Я не знал про выплаты. Клянусь тебе. Думал, что деньги идут только от меня. Мама сказала, что поможет присматривать за Верой, что это её долг как бабушки. Я поверил.
– Ты много во что верил. Во что тебе удобно было верить?
– Да, он не стал спорить. Ты права. Я закрывал глаза.
Не хотел знать подробностей. Не хотел думать о том, как живется Вере, как она справляется одна с ребёнком.
– Мне было легче просто переводить деньги и считать, что этого достаточно.
– А когда она заболела? Андрей замолчал.
Маша видела, как напряглись его плечи. – Мама позвонила мне. Сказала, что у Веры рак. Что ей осталось несколько месяцев.
– Я хотел поехать сразу, но мама отговорила. Сказала, что навещает её сама, что всё под контролем. Что мне лучше не вмешиваться.
– И ты послушал.
– Да, как последний трус. Послушал.
Маша встала, подошла к окну. За стеклом кружились первые снежинки, ранний снег, который не ляжет, растает к утру.
– Что она ей сказала? Твоя мать? Там, в больнице?
– Не знаю. Вера никогда не рассказывала. Ира говорит, что после того визита сестра изменилась. Перестала бороться. Словно что-то в ней сломалось окончательно.
Маша представила эту сцену.
Женщина в больничной палате. И Тамара Николаевна, с её холодной вежливостью, с её деньгами, с её презрением к той, кто посмел родить ребёнка от её сына.