— Я не смогу простить её, сказала Маша тихо. Никогда.
— Она моя мать.
— Я знаю. И именно поэтому выбор за тобой. Но в мой дом она больше не войдёт. И к нашим детям, к обеим нашим детям, я её не подпущу.
Андрей молчал долго.
Потом кивнул — хорошо. Я поговорю с ней.
Разговор состоялся на следующий день. Андрей поехал к матери один, несмотря на протесты Маши. Вернулся через три часа, осунувшийся, постаревший.
— Она не считает себя виноватой, сказал он, падая на стул. Говорит, что всё делала ради меня. Ради моего счастья. — Что Вера была угрозой, которую нужно было нейтрализовать.
— Нейтрализовать, повторила Маша с отвращением. Как красиво! — А Полина? Она тоже была угрозой?
— Полину она называет ошибкой, моей ошибкой, за которую мне приходится платить.
— Господи!
— Я сказал ей, что мы не будем общаться, пока она не поймёт, что натворила, пока не извинится перед Полиной, перед Ирой. — Она ответила, что извиняться ей не за что.
— И что теперь?
Андрей поднял на неё измученный взгляд.
— Теперь я без матери. Без семьи, в которой вырос. Теперь есть только ты и девочки. Если вы ещё готовы меня принять.
Маша села рядом с ним. Взяла его руку в свою впервые за много недель.
— Мы примем. Но ты должен заслужить это. Каждый день, каждым поступком.
Не словами, делами.
— Я буду стараться.
— Знаю. Иначе не сидела бы здесь.
Потянулись дни ожидания. Ира звонила редко, говорила коротко Полина замкнулась в себе, не хочет никого видеть. Почти не выходит из комнаты. Школьный психолог работает с ней, но прогресс медленный.
Настя каждый вечер спрашивала о сестре.
— Когда Полина приедет? Я соскучилась.
— Скоро, зайка. Ей нужно немного отдохнуть.
— Она заболела?
— Что-то вроде того. Но она поправится.
Маша надеялась, что не лжёт.
Две недели спустя позвонила Ира.
— Она хочет встретиться. С Андреем. Только с ним. Можешь приехать в субботу?
— Конечно.
Андрей ехал навстречу как на казнь.
Маша видела, как дрожат его руки на руле, как побелели костяшки пальцев.
— Она ненавидит меня, сказал он. И правильно делает.
— Она ребёнок. Дети умеют прощать.
— Не все травмы заживают, Маша. Некоторые остаются на всю жизнь.
Она не нашла, что ответить. Они подъехали к дому Иры, и Андрей вышел. Маша осталась ждать в машине, так было условлено.
Она смотрела, как он идёт по дорожке к крыльцу, как стучит в дверь, как она открывается.
Силуэт Полины в проеме худенький, хрупкий.
Дверь закрылась. Маша ждала.
Час, полтора, два. Темнело. Ноябрьский холод забирался в машину, она включила печку. Смотрела на освещенные окна дома и пыталась представить, что там происходит.
Какие слова говорятся, какие обвинения бросаются, какие оправдания выслушиваются. Наконец дверь открылась.
Андрей вышел медленно, словно нёс на плечах невидимый груз. За ним показалась Полина. Они стояли на крыльце, глядя друг на друга. Потом Полина шагнула вперед и обняла его.
Маша почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она смотрела на эту сцену отец и дочь, впервые по-настоящему встретившиеся, и понимала, что это только начало.
Долгое, трудное начало пути, который предстоит пройти всем им.
Андрей вернулся в машину с красными глазами.
— Она простила меня, сказал он хрипло. Не знаю, почему. Не знаю, за что. Но она сказала, я прощаю тебя, папа.
Маша молча завела мотор.
— Она хочет приехать к нам на следующей неделе. Увидеться с Настей. Если ты не против.
— Я не против.
Они ехали домой в тишине. Снег падал густыми хлопьями, укрывая землю белым покрывалом. Новый снег на старые раны. Может быть, так и работает прощение, засыпает прошлое, дает шанс начать сначала. Может быть.
Декабрь выдался снежным.
Сугробы выросли до подоконников, дети катались с горок, строили крепости во дворах. В доме Соловьевых впервые за долгое время поселилась нечто похожее на спокойствие.
Полина приезжала каждые выходные. Сначала с Ирой, потом одна, Андрей забирал её с электрички, привозил домой.
Девочки сблизились так, словно знали друг друга всю жизнь.
Настя таскала сестру повсюду в свою комнату, к подружкам во двор, в любимую кофейню с горячим шоколадом.
Полина оттаивала постепенно, улыбка появлялась всё чаще, смех звучал всё громче.
Маша наблюдала за ними и чувствовала странную смесь радости и горечи. Радость потому, что видела, как заполняется пустота в сердце Полины. Горечь потому, что понимала, сколько лет было украдено у этих детей.
Тамара Николаевна не звонила. Не писала. Словно вычеркнула сына из своей жизни. Андрей делал вид, что не переживает.
Но, Маша видела тёмные круги под глазами, бессонница, долгие вечера у окна с пустым взглядом. Как бы он не злился на мать, она оставалась его матерью. Эту связь невозможно разорвать одним решением.
За неделю до Нового года случилось неожиданное.
Маша вернулась с работы и нашла в почтовом ящике конверт. Плотный, кремовый, без обратного адреса. Внутри сложенный в четверо лист бумаги и старая фотография. На фотографии была молодая женщина с младенцем на руках. Женщина улыбалась счастливо, светло.
Маша не сразу узнала её, но потом вгляделась в черты лица и поняла Тамара Николаевна.
Молодая, почти девочка. А ребёнок на её руках. Маша развернула письмо.
Мария, я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Но ты должна знать правду. Всю правду, до конца. Тогда, возможно, ты поймешь, хотя и не простишь. Андрей не единственный мой ребенок. Сорок лет назад я родила дочь. Мне было восемнадцать, я не была замужем.
Отец ребенка исчез, как только узнал о беременности. Моя семья, люди старых взглядов, заставила меня отдать девочку в детский дом. Сказали забудь, живи дальше, никто не должен знать. Я пыталась забыть. Вышла замуж, родила Андрея, строила жизнь. Но каждый день, каждую минуту, я думала о ней. О дочери, которую бросила.
Когда Андрей повторил мою ошибку, я увидела в этом наказание. Судьба вернулась, чтобы отомстить. И я решила не позволю ему страдать так, как страдала я. Любой ценой сохраню его семью, его счастье. Вера была доброй женщиной. Я видела это. Но в ней я видела и себя молодую, брошенную, с ребёнком на руках. И боялась, что история повторится.
Что Полина вырастет с той же раной, с которой выросла моя дочь, где-то далеко, не зная своей матери. Я ошиблась. Понимаю теперь. Пытаясь защитить сына, я причинила боль невинным людям. Вере, Полине, тебе. Себе. На фотографии я и моя дочь. Единственный снимок, который остался. Я храню его 40 лет.
Три месяца назад я нашла её. Мою дочь. Она живет недалеко, работает врачом. У неё своя семья, двое детей. Она не знает обо мне. Не знает, что я её мать. Я не осмелилась подойти. Стояла напротив её дома и смотрела, как она выходит на крыльцо, как целует мужа, как машет детям. Счастливая. Без меня.
Может быть, это и есть моё наказание. Видеть то, что могло бы быть и знать, что я сама это разрушила. Я не прошу прощения. Не заслуживаю его. Но хочу, чтобы ты знала я не чудовище. Просто сломанный человек, который ломал других. Позаботься о моих внучках. Обеих. Тамара.
Маша долго сидела с письмом в руках.
Буквы расплывались перед глазами. Сломанный человек. Вот кем была её свекровь. Не злодейка из сказки, не хладнокровная интриганка, просто женщина, которая всю жизнь несла груз старой раны и пыталась уберечь от неё других. И в этой попытке причинила ещё больше боли.
Вечером она показала письмо Андрею. Он читал молча, и лицо его менялось от недоверия к шоку, от шока к пониманию, от понимания к боли.
— У меня есть сестра, — сказал он, когда закончил. Родная сестра. И я ничего о ней не знал.
— Твоя мать хранила эту тайну сорок лет.
— Боже мой! Он закрыл лицо руками. Теперь всё обретает смысл. Её одержимость семьей, её страх потери. Она боялась, что я повторю её судьбу.
— И в итоге сама повторила. Отвергла Полину, как когда-то отвергли свою дочь.
Андрей поднял голову.
— Я должен с ней поговорить.
— С матерью?
— Да. Не для того, чтобы простить. Пока не могу. Но чтобы понять. Чтобы услышать её версию.
Маша не стала возражать. Это был его выбор, его путь. Она могла только быть рядом.
Андрей поехал к матери на следующий день. Вернулся через несколько часов, изможденный, опустошенный, но странно умиротворенный.
— Она рассказала всё, сказал он. С самого начала. Как её заставили отдать ребенка. Как она искала дочь годами, но не могла найти, записи были утеряны. Как сходила с ума от вины. Как пыталась искупить её, выстраивая идеальную жизнь для меня.
— Идеальную жизнь на чужой боли.
— Да, она это понимает теперь. Говорит, что готова извиниться перед Полиной, перед Ирой, перед тобой, если вы согласитесь её выслушать.
Маша задумалась.
Гнев, который она несла в себе последние недели, никуда не делся. Но рядом с ним появилось что-то ещё не жалость, не понимание, скорее осознание того, как сложно устроены люди.
Как переплетаются их истории, как раны передаются из поколения в поколение, как попытки защитить оборачиваются новыми ранами.
— Пусть приезжает, сказала она наконец. После Нового года. Когда все немного успокоятся.
— Спасибо, Андрей сжал её руку.
Ты не представляешь, как много это значит.
— Я не обещаю, что прощу. Не обещаю, что всё станет как прежде. Но попробую выслушать.
— Этого достаточно. Больше чем достаточно.
Новый год они встречали вместе. Впервые всей семьей. Маша, Андрей, Настя, Полина. Ира тоже приехала, не хотела оставлять племянницу одну в праздник.
Стол ломился от угощений. Настя носилась вокруг ёлки, сверкающей гирляндами. Полина помогала Маше на кухне, резала салаты, раскладывала закуски.
Она делала это с такой серьезностью, с такой готовностью быть полезной, что у Маши сжималось сердце.
За пять минут до полуночи они собрались у телевизора. Бой курантов, звон бокалов с шампанским и соком.
— За новую жизнь, — сказал Андрей, поднимая бокал.
— За нашу семью.
За семью эхом отозвались остальные. Полина смотрела на огоньки ёлки, и в её глазах отражались разноцветные искры.
— Спасибо, сказала она тихо, так что услышала только Маша. — За то, что приняли меня.
Маша обняла её осторожно, как обнимают хрупкое.
— Ты всегда была частью этой семьи. Просто мы слишком поздно это поняли.
За окном взлетали фейерверки, расцвечивая небо золотом и серебром.
Новый год, новое начало. Старые раны ещё болели, старые тайны ещё отбрасывали тени.
Но впервые за долгое время Маша чувствовала, они справятся. Вместе справятся.
Январь принес морозы и тишину. Город утопал в снегу, люди прятались по домам, грелись чаем и ждали весны. В семье Соловьевых тоже царила затишье, все готовились к встрече, которая должна была состояться в первое воскресенья после праздников.
Тамара Николаевна приехала ровно в назначенное время.