первая часть
Она вошла в дом так же тихо, как и вышла, поднялась на второй этаж. Сердце колотилось. Если Вадим вернулся раньше… В коридоре было темно, дверь в спальню мужа приоткрыта. Он храпел. Вернулся. Пьяный.
Марина скользнула в свою комнату, спрятала папки под матрас. Временно, завтра перепрячет надёжнее — под половицей в гардеробной. Она включила ночник и вздрогнула. На её кровати сидела Олеся. Девочка сидела, поджав ноги, обхватив колени руками. Она не спала. В свете ночника её глаза казались огромными, тёмными озёрами.
— Мама? — тихо спросила она.
— Олеся, ты почему не спишь?
— Тебя не было. Я испугалась. Я думала… Думала, он что-то сделал с тобой. Или ты ушла. Без меня.
Марина подошла к дочери, села рядом. Кровать прогнулась.
— Я никогда не уйду без тебя, родная. Никогда. Я просто выходила подышать.
Олеся посмотрела на мамины кроссовки, на которых осталась грязь от гаражей, на грубый свитер, пропахший табаком и мазутом. Она не поверила про «подышать», но вопросов задавать не стала. Вместо этого потянулась к тумбочке, взяла что-то тяжёлое, жестяное. Старая коробка из-под датского печенья, на крышке которой были нарисованы солдатики.
— Что это? — спросила Марина.
— Возьми.
Олеся открыла крышку и перевернула коробку над покрывалом. Звякнули монеты. Зашелестели купюры — мятые десятки, сотки, несколько пятитысячных. Горка денег, разномастных, пахнущих школьными обедами и детской экономией.
Марина смотрела на эту кучу и не могла вдохнуть.
— Мам, — голос Олеси был ровным, совсем не детским. — Папа сказал, что ты сумасшедшая. Что тебя надо лечить, что ты опасна. Но я слышала…
— Что ты слышала?
— Я слышала, как он смеялся с этой, с Лилией, по телефону. Он говорил: Ещё немного, и я сдам этот балласт в утиль. Он смеялся, мам, над тобой, над нами.
Девочка сглотнула, её подбородок задрожал.
— Я три года не обедала в школе. Говорила, что не хочу, что худею. Я копила. Тут 53 200 рублей. Я считала. Это на твой побег, на билеты. Нам хватит на первое время, чтобы уехать далеко.
Марина смотрела на мятые купюры. Три года. Три года её ребёнок ходил голодным, откладывая копейки, чтобы спасти мать. Пока Марина глотала таблетки, пока Марина жалела себя, пока Марина пыталась быть хорошей женой, её пятнадцатилетняя дочь готовила план эвакуации. Эта горка денег была тяжелее всего золота мира. Она была страшнее всех угроз Вадима. Это был приговор. Приговор её материнской слепоте.
Слёзы хлынули из глаз Марины. Не те тихие и красивые слёзы, которые она иногда позволяла себе в ванной, а горячий, солёный поток, смывающий остатки страха.
— Олеся…
Она сгребла дочь в охапку, прижала к себе, чувствуя, как бьётся маленькое испуганное сердечко.
— Девочка моя, прости меня… Прости меня, Господи…
Олеся уткнулась носом ей в плечо.
— Мы убежим, да, мам?
- Завтра. Пока он спит.
Марина гладила дочь по волосам, вдыхая запах детского шампуня. Она посмотрела на стену, за которой храпел Вадим. Посмотрела на свои руки, которые ещё пахли бумагой отцовских чертежей. Бежать? Стать беженками? Скрываться по углам?
Вздрагивать от каждого звонка? Оставить ему завод? Оставить ему имя отца? Позволить ему построить мост, который убьёт людей?
- Нет.
Марина отстранилась. Взяла лицо дочери в ладони. Её глаза высохли. Теперь в них был тот же блеск, что и у Михалыча, когда он говорил о стали.
- Нет, Олеся, — твердо сказала она, — мы никуда не побежим.
- Но он… он вор, а это наш дом, это завод твоего деда.
- Мы не будем бегать от преступника, мы заставим его бежать.
Собрала деньги с покрывала, аккуратно сложила их обратно в коробку. «Спрячь это, это наш самый главный капитал, это фонд нашей победы, но тратить мы его будем не на билеты».
- А на что?
- На правосудие.
Марина встала, подошла к окну. За стеклом начинался рассвет. Ночь отступала. С этой ночи у неё началась новая жизнь.
Двойная жизнь. Днём она была больной женой, которая забывает выключить газ и теряет ключи. Она пила воду вместо таблеток, бродила по дому с потерянным видом, позволяя Вадиму наслаждаться своей властью. Но ночью, когда дом затихал, Марина доставала из тайника папки Михалыча. Она включала маленькую лампу в гардеробной и училась.
Она — филолог по образованию.
Она изучала марки стали, Госты, СНИПы. Она читала налоговый кодекс так, как люди читают захватывающие романы. Она искала следы офшоров, схемы вывода денег, подставные фирмы. Она готовилась. Вадим думал, что живёт с жертвой. Он не знал, что под его крышей растёт прокурор, судья и палач в одном лице. И помогала ей в этом маленькая девочка, которая три года не ела обедов, чтобы купить маме свободу.
Посёлок Серебряные ключи встретил Марину мёртвой тишиной и высокими заборами. Здесь за трёхметровыми стенами из красного кирпича и кованого железа жили те, кто считал себя хозяевами жизни. Вадим мечтал купить здесь дом. Он говорил, что воздух тут пахнет деньгами. Марине же казалось, что он пахнет страхом. Каждый дом был крепостью, обороняющейся от остального мира. Такси остановилось у массивных ворот с золотыми львами.
- Дальше не пустят, — буркнул водитель,
— Охрана.
- Я дойду, — Марина расплатилась и вышла. Она знала код калитки. 1954 год рождения Аркадия Борисовича. Старые привычки умирают последними, даже если совесть умерла давно. Аркадий Борисович Воронов, дядя Аркаша. Лучший друг отца, его однокурсник, крестный отец Марины.
Человек, который на поминках семь лет назад плакал громче всех и клялся, что не оставит сиротку. И который исчез из их жизни ровно через месяц после того, как Вадим вступил в права наследования. Марина шла по идеально вымощенной дорожке к особняку, похожему на свадебный торт. Снег здесь был убран до последней снежинки, туи пострижены под линейку. Всё было стерильным, дорогим и безжизненным. Дверь открыла домработница в накрахмаленном фартуке.
- Вы к кому? Хозяин не принимает.
- Примет,- Марина отодвинула её плечом. Не грубо, но так, что женщина отступила.
- Скажите, что пришла дочь Сергея Киреева.
Через минуту она уже входила в кабинет хозяина дома. Здесь пахло старостью, которую пытались замаскировать дорогим парфюмом и лекарствами. Аркадий Борисович сидел в глубоком кожаном кресле у камина.
На коленях плед, в руке стакан с За семь лет он сдал. Обрюзг, лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли тяжёлые мешки. Увидев Марину, он дернулся, расплескав воду на плед.
- Марина
Его голос проскрепел, как несмазанная петля.
- Ты… Откуда…
- Здравствуй, дядя Аркаша…
Марина не стала садиться, хотя кресло напротив было свободно. Она осталась стоять посреди комнаты в своём простом пальто, глядя на него сверху вниз.
- Ты изменилась, — он отвёл глаза.
- Я слышал, Вадим говорил, ты болеешь, нервы…
- Вадим много чего говорит. Например, он говорит, что купил вам этот дом за консультационные услуги.
Аркадий Борисович побледнел. Пятна румянца на щеках стали пунцовыми.
- Я… я не понимаю… Я помогал советам. Вадим молодой, горячий.
— Сколько стоит совесть в этом году, дядя Аркаша? — тихо спросила Марина. Она обвела рукой кабинет, уставленный антиквариатом.
— Вот этот камин, эти картины — это цена дружбы с моим отцом или цена молчания?
Старик задрожал. Он поставил стакан на столик, но промахнулся, и тяжелый хрусталь с гухим стуком упал на ковер.
- Не смей, — прошепел он, пытаясь собрать остатки былого величия.
- Ты ничего не знаешь. Ты жила как сыр в масле, пока я…
- Пока вы что?
Марина шагнула к нему.
- Папа называл вас братом. Он доверял вам больше, чем себе. Вы были единственным, кто видел документы до аварии.
Вы знали про подделку подписи на Дарственной. Знали про то, что тормоза были подрезаны.
- Замолчи! — вскрикнул он.
- Вы помогли убийце, Аркадий Борисович. Вы продали брата за возможность доживать век в тепле. Но скажите мне…
Марина наклонилась к нему, заглядывая в мутные, слезящиеся глаза.
- Вам тепло? По ночам отец не приходит? Не спрашивает, как живется в доме, построенном на его крови?
Воронов закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Из горла вырвался звук, похожий на скулёж побитой собаки.
- Я боялся, — простонал он, — ты не знаешь Вадима, он зверь. Он пришёл ко мне через неделю после похорон, положил на стол папку. Там было всё на меня — старые грехи, налоги и пистолет. Он не угрожал прямо, он просто играл пистолетом и улыбался.
— Аркадий Борисович, вы же умный человек, зачем вам проблемы? Подпишите акт аудита, что в компании всё чисто. И живите спокойно. А если нет? Ну, аварии случаются не только с Киреевым.
Марина слушала, чувствуя, как внутри нарастает холодная ярость. Трусость. Банальная, липкая человеческая трусость.
- И вы подписали. Я хотел жить.
Он отнял руки от лица. По его щекам текли слёзы, застревая в щетине.
- Я старый, больной человек, Марина. Я хотел покоя. Да, он купил мне этот дом, плата за молчание. Но я… Я не совсем ссучился, Марина.
Он потянулся к ящику стола. Руки тряслись так, что он не мог попасть ключом в скважину. Наконец ящик поддался. Воронов достал маленькую чёрную флешку.
Старую, потёртую.
- Вадим любил хвастаться. Он приезжал сюда, пил коньяк и болтал. Ему нужно было перед кем-то красоваться, показывать, какой он великий комбинатор. А я… я записывал. На всякий случай. Как страховку. Он протянул флешку Марине. Здесь три записи. 2017 год. Он пьян. Он рассказывает, как нашёл механика, как платил ему, как смеялся, когда узнал, что Сергей погиб мгновенно. Подрезал крылья орлу, так он сказал.
Марина взяла флешку. Пластик был тёплым от руки старика. На этом кусочке пластика была записана смерть её отца.
- Почему вы отдаёте это сейчас? — спросила она.
- Потому что я умираю, Марина, — тихо сказала Воронов.
- Рак. Четвёртая стадия. Врачи дают месяц, может, два. Этот дом, эти деньги, они мне не помогли. Я один. Дети не звонят, внуки ждут наследства. Я не хочу уходить туда, — он показал пальцем вверх, с этим грузом. Может, Серёга меня простит там, если я помогу тебе здесь? Марина сжала флешку в кулаке, ей хотелось швырнуть её ему в лицо, крикнуть, что прощения не будет, но она посмотрела на раздавленного, умирающего старика в роскошном кресле и поняла — он уже наказан, он живёт в собственном аду.
- Я возьму это, — сказала она, — но прощать вас не мне, разбирайтесь с папой сами, когда встретитесь.
Она развернулась и пошла к выходу. - Марина, — окликнул он её о двери, — берегись. Вадим загнан в угол. У него проблемы с кредиторами. Он планирует что-то страшное. Он говорил, что после Нового года проблема с тобой будет решена окончательно.
Марина не обернулась. Она вышла из дома на морозный воздух. В кармане рядом с письмом отца лежала флешка. Теперь у неё был голос убийцы.
продолжение