Звон хрусталя в огромном зале не заглушал музыку. Оркестр, спрятанный в нише за тяжёлыми бархатными портьерами, играл что-то лёгкое, праздничное, но Марине эта мелодия напоминала скрежет металла по стеклу.
Она стояла в центре огромной гостиной, которую Вадим называл «золотым залом», и чувствовала, как паркет под ногами становится зыбким. Вокруг смеялись люди — те самые «нужные» люди, которых Вадим собирал каждый год. Мужчины в смокингах с лицами, лоснящимися от дорогого коньяка и собственной значимости. Женщины в платьях, стоимость которых могла бы покрыть годовой бюджет небольшой городской больницы.
Они кивали ей, улыбались, но в их глазах Марина читала привычное равнодушие. Для них она была частью интерьера. Дорогая ваза, которую хозяин иногда выставляет на показ. Но смотрела Марина не на них. Её взгляд, прямой и упорный, был прикован к точке у камина. Там, опираясь локтем на мраморную полку, стояла Лилия. Секретарь, помощница, правая рука — так её называл Вадим в офисе.
Здесь же, в доме, она вела себя не как гостья, а как хозяйка, решившаяся не заходить до челяди. Ярко-красное платье плотно облегало её фигуру. Она запрокинула голову, смеясь над шуткой какого-то инвестора, и свет огромной люстры падал на её шею. Марина перестала дышать. На тонкой, безупречно гладкой шее Лилии висел золотой кулон. Крупная капля изумруда в оправе старого тёмного золота.
Камень не сверкал, как современные бриллианты. Он светился изнутри чистым светом. Этот кулон Марина помнила столько же, сколько помнила себя. Он лежал в бархатной коробочке на туалетном столике её матери. Мама надевала его только по великим праздникам. Марина помнила прохладу камня, когда прижималась щекой к маминой груди. Помнила, как отец, Сергей Петрович, шутил:
— Этот изумруд — единственный глаз дракона, который охраняет нашу семью.
Ровно час назад этот кулон лежал в её, Марининой, шкатулке в спальне. Она даже хотела надеть его сегодня, чтобы почувствовать хоть какую-то защиту, но Вадим зашёл в комнату, когда она уже застёгивала замочек.
— Сними, — бросил он тогда, поправляя запонки. — Это старьё. Оно пахнет нафталином и бедностью. Я купил тебе колье с бриллиантами, надень его. Ты должна сиять, а не нагонять тоску.
Марина послушалась — она всегда слушалась последние семь лет. Сняла, положила на бархатную подушечку, закрыла шкатулку. И вот теперь это «старьё» висело на шее женщины, которая спала с её мужем.
Лилия почувствовала взгляд. Она медленно повернула голову, и их глаза встретились. Взгляд Лилии был не испуганным, не виноватым — он был торжествующим. Медленным движением она подняла руку с бокалом шампанского, а пальцами другой коснулась изумруда. Погладила его ласково, по-хозяйски и подмигнула.
У Марины потемнело в глазах. Это было не просто воровство — это было осквернение. Словно Вадим привёл эту девицу на могилу её матери и позволил там танцевать.
Она не заметила, как муж подошёл к ней, почувствовала только тяжесть на плече. Его рука легла на её ключицу по-хозяйски уверенно, но пальцы сжались чуть сильнее, чем требовали приличия. Это был его фирменный жест. На публике он выглядел как объятие любящего супруга, но на деле это был захват конвоира.
— Ты чего застыла, как соляной столб? — прошептал он ей на ухо.
Голос был мягким, бархатным, но в нём звенела сталь.
— Люди смотрят.
Марина попыталась сделать вдох, но жёсткие пальцы Вадима надавили на болевую точку у основания шеи.
— Мне душно, — тихо сказала она.
Собственный голос показался ей чужим, плоским.
— Терпи, — Вадим улыбался, кивая проходящему мимо заместителю мэра.
Улыбка на его лице была безупречной, как маска.
— И ради бога, Марина, надень побольше пудры. Или румян. Я не знаю, чем там женщины мажут лица, чтобы не выглядеть как покойники.
Он наклонился ближе, почти касаясь губами её виска. Со стороны казалось, что он шепчет ей нежности.
- Твоя серость уже не замазывается даже бриллиантами, которые я на тебя нацепил. Ты посмотри на себя в зеркало. Ты выглядишь, как прошлогодний снег в апреле. Грязная, холодная и никому не нужная куча. Каждое слово вбивалось в голову, как маленький гвоздь.
- Стой и улыбайся, — закончил он, разжимая пальцы, но не убирая руку. Это твоя единственная работа, и постарайся не испортить мне вечер своей кислой миной. Сегодня важный день.
- Вадим.
Марина нашла в себе силы повернуть голову и посмотреть ему в глаза.
— Кулон.
— Что?
Его брови едва заметно дрогнули.
— На ней. Мамин кулон. Ты отдал его ей.
Вадим даже не посмотрел в сторону Лилии, он лишь усмехнулся. Коротко. Зло.
— Вещи должны работать, Марина. Украшения должны украшать красивых женщин, а не пылиться в темноте. Считай это благотворительностью или налогом за твою скуку. Всё, хватит. Время тоста.
Он оттолкнулся от неё словно от стены и направился к небольшой сцене, где уже затих оркестр. Марина осталась стоять. Ноги, обутые в дорогие туфли, нарились свинцом. Ей казалось, что все в зале, эти сотни глаз, смотрят сейчас не на Вадима, а на неё. Что всё они знают.
Знают про кулон, про то, что она прошлогодний снег, про то, что её муж спит с секретаршей и дарит ей фамильные реликвии жены. Её взгляд нашёл в толпе дочь. Олеся сидела за дальним столом, в углу, максимально далеко от эпицентра веселья. Пятнадцатилетняя девочка в строгом тёмно-зелёном платье выглядела здесь чужеродным элементом. Она не ела, не пила сок. Её руки лежали на белоснежной скатерти, сцепленные в замок так крепко, что пальцы побелели.
Олеся смотрела на отца. В её взгляде не было любви, не было даже детской обиды. Там была взрослая, осознанная ненависть. Вадим поднялся на возвышение, он взял микрофон. Звон бокалов стих, разговоры оборвались. Тишина в зале стала ватной, плотной. Все ждали. Вадим любил говорить на публику.
- Друзья, - начал он раскатисто, - партнёры, дорогие гости.
Он сделал паузу, давая возможность всем оценить его стать. Смокинг сидел на нём идеально, скрывая начинающий расплываться живот, но подчёркивая широкие плечи.
- Этот год был непростым. Мы строили, мы ломали стереотипы, мы шли вперёд, когда другие отступали. Компания Киреев и Ко стала лидером рынка не благодаря удачи, а благодаря воле.
Моей воле.
Марина вздрогнула. Киреев и Ко. Фамилия её отца. Название, которое он придумал тридцать лет назад. Вадим даже не сменил вывеску, он просто присвоил её, как присвоил этот дом, этот завод и её жизнь.
- Но…
Вадим понизил голос, делая его интимным, доверительным.
- Любой корабль, даже самый мощный, теряет скорость, если его днище обрастает ракушками.
Если трюмы забиты чем-то, что уже не имеет, но что жалко выкинуть по старой памяти.
В зале повисла странная звенящая тишина. Гости переглядывались, кто-то нервно кашлянул. Лилия у камина выпрямилась, её глаза засияли хищным блеском. Она знала, что будет дальше. Вадим нашёл взглядом Марину. Он смотрел на неё через весь зал, поверх голов.
- В новом году принято избавляться от старого балласта,- чётко разделяя слова произнёс он.
- Чтобы взлететь выше, нужно сбросить лишний груз.
Он улыбнулся, широко, ослепительно.
— Марина.
Он назвал её имя, и сотня голов повернулась в её сторону.
— Ты была верной спутницей в начале пути. Ты прекрасная мать. Но…
Он развел руками, словно извиняясь перед публикой за несовершенство мира.
— Будем честны. Твое время в моей империи истекло. Ты устала. Ты выгорела. Ты тянешь назад.
Марина чувствовала, как кровь отливает от лица. Холод. Абсолютный, космический холод сковал тело. Она не могла пошевелиться. Это был не тост. Это была публичная казнь.
- Знаете, друзья, какой подарок был бы для меня лучшим в этом году?
Вадим обвёл зал сияющим взглядом, словно предлагал всем разделить с ним радость великого открытия.
- Если бы тебя, дорогая просто не существовала в моей жизни, вообще. Чтобы я проснулся первого января, а тебя нет. Ни твоих мигрений, ни твоих укоризненных взглядов, ни твоей… серости.
Тишина стала мертвой. Кто-то из женщин ахнул, прикрыв рот рукой. Мужчины отводили глаза, изучая узоры на паркете.
Это было слишком даже для их циничного круга. Это было нарушение правил игры. Ссор из избы вынесли и вывалили прямо на стол с чёрной икрой. И в этой тишине раздался смех. Короткий, звонкий, как битое стекло. Смеялась Лилия. Она салютовала бокалом Вадиму и изумруд на её шее качнулся, ловя свет прожекторов. Олеся за своим столом резко встала. Стул с грохотом отлетел назад.
Девочка сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но с места не сдвинулась. Она смотрела на мать. Она ждала. Марина чувствовала, как внутри неё что-то ломается. С грохотом рушится плотина, которую она строила семь лет. Страх, привычка быть удобной, желание сгладить углы, лишь бы не было скандала, всё это рассыпалось в пыль. Вадим смотрел на неё с победной ухмылкой.
Он ждал слёз. Ждал, что она выбежит из зала, закрыв лицо руками, как делала раньше. Ждал истерики, который окончательно подтвердит его слова о её неадекватности. Марина сделала вдох. Медленный, глубокий. Воздух пах хвоей и дорогими духами. Но сквозь эти запахи пробивался другой. Запах гнили. Гнили, которая пропитала этот дом насквозь.
Она взяла со столика бокал с шампанским. Рука не дрогнула. Ни на миллиметр. Стекло было холодным, успокаивающим. Марина подняла бокал. Высоко, чтобы видели все. Она выпрямила спину, ту самую породу, которую отец воспитывал в ней с детства и которую Вадим так и не смог вытравить.
- За исполнение желаний, Вадим!
Её голос прозвучал негромко, но в абсолютной тишине зала его услышал каждый.
Он был ровным, лишённым эмоций, сухим, как осенний лист.
- В эту ночь они всегда сбываются. Будь осторожен с тем, чего просишь.
Она не стала пить. Просто поставила бокал обратно на поднос, проходящего мимо официанта. Тот шарахнулся от неё, как от привидения. Вадим моргнул. Улыбка на его лице на секунду треснула, стала растерянной. Он не этого ждал.
Он ждал жертву, а увидел перед собой зеркало, отразившее его собственное уродство.
- Ну, за Новый год! — гаркнул он в микрофон, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но момент был упущен.
Гости пили молча, торопливо пряча глаза. Праздник закончился, не дождавшись полуночи. Марина развернулась. Она не бежала. Она медленно шла к выходу, чеканя каждый шаг.
Спина прямая, голова поднята. Она чувствовала на себе взгляд дочери, испуганной и восхищенной одновременно. Она слегка кивнула Олесе.
- Жди.
Коридор встретил её прохладой и полумраком. Шум праздника остался за тяжёлыми дубовыми дверями. Марина вошла в гостевую ванную комнату на первом этаже, щелкнула замком. Тишина. Здесь было тихо, только гудел вентилятор под потолком.
продолжение