первая часть
Татьяна шагнула ближе, понизив голос до шёпота, хотя на чердаке их никто не мог слышать.
— Это письмо — только начало. Оригиналы документов на завод, те, которые доказывают, что ваша подпись на дарственной была поддельной, — они не сгорели.
- Где они?
— В сейфе, в его кабинете. За фальшивой панелью в шкафу. Он думает, что он бог, что ему ничего не грозит. Он хранит их как трофеи. Как охотник хранит шкуры убитых зверей.
Марина посмотрела на письмо в своей руке. Потом на Татьяну. Внутри неё, там, где ещё минуту назад был страх и тошнота, начала подниматься холодная, злая волна. Она вспомнила улыбку отца. Вспомнила, как он учил её играть в шахматы.
— Никогда не делай ход, если не продумала три следующих, Марина, — говорил он. — И никогда не показывай противнику, что тебе больно. Боль — это слабость.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — резко, грубо.
— Спасибо, Таня, — сказала она.
— Что вы будете делать? — спросила экономка.
Марина аккуратно сложила письмо и спрятала его в карман кардигана, ближе к телу.
— Я буду играть, — ответила она. — Я буду самой послушной, самой тихой, самой больной женой на свете. Я усыплю его бдительность, а потом я его уничтожу.
Она подошла к выходу с чердака, обернулась.
— Мне нужно к Михалычу. Вы знаете, где он?
Татьяна кивнула.
— В гаражном кооперативе «Север». Он живёт там, в сторожке. Спился почти, но разум не пропил.
— Я поеду сегодня ночью.
— Прикрой меня перед Вадимом.
- Скажу, что у вас мигрень, вы выпили двойную дозу снотворного.
— Хорошо.
Марина начала спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался в голове набатом: убийца, убийца, убийца. Но теперь этот ритм не пугал — он задавал темп. Темп марша, под который она пойдёт в атаку. Шёпот предков был услышан. Мёртвые заговорили, и живым придётся ответить.
Дом изменился. Раньше он был просто холодным, чужим музеем, где нельзя громко смеяться и переставлять вазы. Теперь он стал враждебным. Воздух в комнатах загустел, превратился в липкий кисель, сквозь который приходилось продираться каждым движением. Марине казалось, что стены сдвигаются. Она физически ощущала на себе взгляд дома. Тысячи невидимых глаз следили за ней из лепнины на потолке, из тёмных углов коридоров, из зеркальных витрин шкафов.
Всё началось с визита доктора Зимина.
Аркадий Львович Зимин был старым приятелем Вадима по гольф-клубу. Низкорослый, с мягкими влажными руками и глазами, спрятанными за толстыми стёклами очков в золотой оправе, он всегда вызывал у Марины брезгливость. Он пах дорогим табаком и какой-то сладковатой медициной — эфиром или формалином.
Они сидели в малой гостиной. Вадим стоял за креслом Марины, положив руки ей на плечи. Его любимая поза тюремщика.
— Ну-с, голубушка… — Зимин протёр очки белоснежным платком. — Вадим Игоревич очень обеспокоен. Говорит, вы стали… рассеянной, тревожной, плохо спите.
— Я нормально сплю.
Голос Марины был твёрдым, но внутри всё сжалось.
— Ну зачем ты обманываешь доктора, Мариш? — Ладони мужа на плечах потяжелели. — Ты кричишь во сне. Вчера искала какие-то документы, которые мы выбросили пять лет назад, а позавчера забыла, как зовут нашу домработницу.
Марина дёрнулась.
— Это ложь, я прекрасно помню, как зовут Татьяну!
Зимин сокрушенно покачал головой, словно разговаривал с капризным ребёнком.
— Отрицание — типичный симптом, — он достал из портфеля бланк рецепта. — Переутомление, стресс, ранний климактерический синдром — это всё поправимо. Я выпишу вам отличный комплекс: витамины, лёгкие седативные помогут мозгу отдохнуть, прояснят сознание.
Он протянул Вадиму оранжевую баночку без этикетки.
- По две капсулы утром и вечером. Строго. И покой. Никаких волнений.
Когда Зимин ушёл, Вадим сам налил воды в стакан.
- Пей.
Он вытряхнул на ладонь две крупные сине-белые капсулы.
- Я не буду это пить. Я здорова.
- Пей.
Голос стал жёстким, как удар хлыста. Или я вызову бригаду санитаров прямо сейчас.
- Ты хочешь, чтобы Олеся видела, как маму вяжут в смирительную рубашку?
Упоминание дочери сработало безотказно. Марина взяла капсулы, положила в рот, сделала глоток. Вадим смотрел внимательно, не мигая, пока она не открыла рот и не подняла язык, показывая, что проглотила.
- Умница.
Он поцеловал её в лоб. Поцелуй был сухим и холодным.
- Это для твоего же блага.
Как только он вышел, Марина бросилась из ванной комнаты, но дверь оказалась заперта снаружи.
Ключ повернулся в замке со скрежетом.
- Посиди там часик, пока лекарство подействует, донёсся весёлый голос мужа. А то вдруг тебя снова стошнит от заботы.
Марина прижалась спиной к двери. Капсулы жгли щёку изнутри, она загнала их за десну. Сплёвывать в раковину было нельзя, он мог проверить сифон. Унитаз? Слишком громко шумит вода. В углу ванной стоял огромный горшок с фикусом.
Марина подползла к нему, разрыла пальцами влажную землю и выплюнула уже начавшую растворяться желатиновую оболочку. Тщательно закопала. На следующий день нижние листья фикуса пожелтели. Через два дня мощное, здоровое растение, которое жило здесь пять лет, почернело и сбросило листву. Ствол сморщился, как рука мумии. Марина смотрела на мёртвый цветок и понимала. Это не витамины.
Это яд. Медленный яд, превращающий человека в послушную куклу. Газлайтинг начался на третий день лечения. Марина проснулась от резкого запаха газа. Она вскочила, сердце колотилось где-то в горле. На кухне свистела открытая конфорка.
Вадим стоял у окна, демонстративно распахнув створки настежь.
- Ты с ума сошла?
Он обернулся. Его лицо выражало неподдельный ужас.
- Ты хочешь нас взорвать?
- Я… я не подходила к плите, — прошептала Марина, — я вообще не готовила сегодня.
- Не врать, — рявкнул он, — я зашёл, а тут газ на полную. Олеся спит наверху. Ты понимаешь, что ты становишься опасной? Ты забыла закрыть вентиль, когда ставила чайник.
- Я пью воду из кулера.
- Мариш, — он сменил тон на жалостливый, подошёл, обнял её дрожащие плечи.
- У тебя провалы в памяти, ты не помнишь. Это страшно, мне страшно за тебя и за дочь.
Вечером исчезли ключи от машины, Марина обыскала весь дом.
— Вадим, где мои ключи?
— Какие ключи, дорогая, ты же отдала их мне неделю назад. Сказала, что боишься садиться за руль, потому что у тебя двоится в глазах.
— Я такого не говорила.
— Тише, тише, опять начинается, выпей таблетки.
Она жила в тумане, но этот туман был не в её голове, а вокруг. Вадим переставлял предметы. Книга, которую она читала в гостиной, оказывалась в холодильнике. Её любимая кружка в мусорном ведре. Он методично с садистским удовольствием разрушал её реальность, заставляя сомневаться в собственной адекватности. Единственным якорем оставались часы в холле. Старинные напольные часы с тяжёлым маятником. Их тик-так-тик-так звучал как метроном.
Пока они идут, время реально. Пока они идут, Марина существует. Удар под дых случился в пятницу. Марина зашла в библиотеку. Ей нужно было увидеть лицо отца. На каминной полке в тяжёлой серебряной рамке всегда стояла его фотография. Та самая, где он на рыбалке, в смешной панаме с огромным сомом в руках. Это фото давало ей силы.
Рамка стояла на месте. Но она была пуста. Стекло чистое, подложка бархатная. Фотографии нет. Марина похолодела. Она схватила рамку, перевернула, тряхнула. Пусто.
- Что ты ищешь?
Вадим стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках бокал с виски.
- Где папа? Где фото?
Вадим сделал глоток, поморщился от удовольствия.
- Какое фото, Мариш?
- Фото отца, на рыбалке. Оно стояло здесь десять лет.
Вадим подошёл, забрал у неё рамку, поставил на место. Посмотрел на неё с глубокой искренней печалью.
- Марина, тут никогда не было фотографии. Мы купили эту рамку пустой. Ты всё хотела что-то туда поставить, но так и не выбрала.
- Ты лжёшь! — закричала она, отступая.
- Ты лжёшь! Я протирала её каждое утро!
- Тебе привиделось, - жёстко сказал он, - это галлюцинации. Зимин предупреждал, что болезнь прогрессирует быстрее, чем мы думали. Ты придумываешь людей, события, вещи. Тебе нужно лечиться, Марина, серьёзно лечиться. В стационаре.
Он вышел, оставив её одну перед пустой рамкой. Марина сползла по стене.
Слёзы душили, но она не дала им пролиться. Она посмотрела на свои руки, они дрожали. Может, он прав. Может, она действительно сходит с ума? Может, не было никакого письма на чердаке? Может, отец погиб случайно? Взгляд упал на погибший Фикус в углу холла, который было видно через открытую дверь. Сухие черные листья лежали на паркете. Растению не бывает галлюцинаций.
Растение умерло от химии. Значит, она здорова.
- Ты не сломаешь меня, тварь, — прошептала она одними губами.
- Ты сам вырыл себе яму.
На следующий день Зимин пришёл снова. Вадим назначил встречу в своём кабинете.
- Нужно обсудить динамику, — сказал он за завтраком.
Марина знала, это финал. Они будут решать её судьбу. У неё была брошь, крупная, винтажная, в виде совы с янтарными глазами.
Внутри, в полном брюшке совы, Марина спрятала крошечный диктофон — подарок Олесе, который та использовала для записи лекций. Марина нашла его в комнате дочери и конфисковала для благого дела. За десять минут до прихода врача она зашла в кабинет мужа.
- Вадим, я ищу свои очки, — пробормотала она, рассеянно озираясь.
- Вон отсюда, не отрываясь от бумаг, — бросил он.
- Твоих очков здесь нет.
- Да, да, извини.
Она сделала вид, что споткнулась у тяжёлой портьеры рядом с его столом. Взмахнула рукой. Брошь, зажатая в кулаке, бесшумно скользнула в складку бархата на уровне пояса.
- Неуклюжая корова, — прошипел Вадим, — иди к себе.
Марина вышла. Её сердце билось так громко, что казалось, Вадим должен был услышать этот ритм сквозь дубовую дверь. Она ждала час.
Сидела в своей комнате, глядя на стену, и молилась. Не Богу, отцу.
- Помоги мне. Пусть батарейка не сядет. Пусть они говорят громко.
Когда Зимин ушёл, а Вадим уехал на деловую встречу, к Лилии, конечно. Марина прокралась в кабинет. Брошь была на месте. Она нажала кнопку воспроизведения, запершись в гардеробный. Шуршание, звон стекла.
Вкрадчивый голос Зимина.
- Дозировку увеличивать нельзя, сердце может не выдержать. Нам нужен овощ, а не похороны. Пока что.
Смешок Вадима.
- Плевать на сердце, мне нужна подпись. Нотариус будет в среду. Она должна быть в состоянии держать ручку, но не должна понимать, что подписывает. Отказ от доли в пользу управляющего фонда.
- Сейчас она в пограничном состоянии. Психика расшатана идеально.
- Вы гений, коллега. Сцена с фотографией, это было жестоко, но эффективно.
- Я просто убрал фото в сейф.
Голос Вадима звучал самодовольно.
- Она билась в истерике, как припадочная. Ещё две недели такой терапии, Аркадий, и мы оформим полную опеку над ней. Я отправлю её в "Тихие сосны", пусть смотрит в стену до конца дней. А завод и деньги будут моими. Полностью.
- А девочка, Олеся…
- Девчонку отправлю в Лондон, в закрытый пансион. Пусть учится манерам подальше отсюда. Нечего ей тут нюхать.
Запись кончилась.
продолжение