первая часть
Марина подошла к раковине и упёрлась руками в холодный мрамор. Подняла глаза. Из зеркала на неё смотрела женщина сорока двух лет. Очень красивая.
Бледная кожа, тёмные круги под глазами. Но во взгляде больше не было того затравленного зверька, который жил там годами. Там был лёд. Прозрачный, твёрдый лёд.
- Прошлогодний снег, — вспомнила она слова мужа.
— Нет, Вадим, — прошептала она своему отражению. — Не снег. Лавина.
Она открыла маленькую сумочку-клатч, достала тюбик помады. Красный цвет, который Вадим ей запрещал.
— Вульгарно, — говорил он. — Для девиц легкого поведения.
Сегодня этот цвет был самым подходящим. Она сняла колпачок, выкрутила алый столбик. Поднесла к зеркалу. Рука замерла на секунду. В памяти всплыло лицо отца. Его добрая улыбка, его руки в масле, когда он возвращался из цеха. Он строил этот завод не для того, чтобы нувориша в смокинге распродавал его на металлолом и вешал фамильные украшения на своих любовниц.
- Прости, папа, что я так долго спала, — подумала Марина.
Она прижала помаду к стеклу. След остался жирным, похожим на свежий порез. Первая буква. Вторая. Она писала приговор. Не мужу. Себе прежней. Той, что терпела. Той, что боялась.
За дверью, в огромном зале, часы начали бить двенадцать. С каждым ударом старый год уходил в небытие, а вместе с ним уходила и Марина-жертва. В зеркале отражалась только холодная решимость и алые буквы, пылающие на стекле.
Игра началась.
Эта война началась не в новогоднюю ночь. Она началась тремя неделями ранее, в серый промозглый вторник, когда Марина поднялась на чердак. В этом огромном доме, похожем на музей тщеславия, чердак был единственным местом, куда Вадим никогда не заглядывал. Ему было неинтересно то, что нельзя покрыть позолотой или продать. Здесь, среди старых балок, пахло сухой пылью, рассохшимся деревом и прошлой жизнью.
Запахи, которые внизу в стерильных залах с кондиционированным воздухом, были под запретом. Марина часто приходила сюда, когда муж уезжал в офис. Она говорила экономке, что ищет старые шторы или проверяет крышу, но на самом деле она приходила дышать. В тот день она искала ёлочные игрушки. — старые советские стеклянные шишки и космонавтов, которые остались от родителей. Вадим приказал нарядить ёлку дизайнерскими шарами цвета шампань, но Марина хотела, чтобы в комнате Олеси было хоть что-то живое, настоящее.
Она отодвинула тяжёлый ящик с надписью «Хлам», почерк Вадима, резкий, с острыми углами. Под ним стояла картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Марина не помнила этой коробки. Она потянула за узел. Верёвка поддалась неохотно. Внутри лежали вещи отца. Те самые мелочи, которые Вадим велел выбросить сразу после похорон семь лет назад.
Нечего разводить сырость, Марина. Мёртвым земля, живым бизнес. Она тогда думала, что всё вывезли на свалку. Потёртый очёчник, наручные часы-полёт с треснувшим стеклом, блокнот в дерматиновой обложке. И фотография. Марина взяла снимок в руки. Сергей Петрович Киреев стоял на фоне строящегося цеха. Ветер трепал его седые волосы, он щурился от солнца и улыбался.
Улыбался так широко и открыто, как умеют только люди, чья совесть чиста, как родниковая вода. Рядом с ним, положив руку ему на плечо, стоял Вадим. Молодой, услужливый, с глазами преданного пса. Фотография была сделана за месяц до аварии. Пальцы Марины дрогнули. Воспоминание ударило под дых, вышибая воздух из лёгких. Семь лет назад.
Тот день был душным, липким, несмотря на ноябрь. Марина сидела в гостиной, держа на коленях восьмилетнюю Олесю. Дочка плакала, уткнувшись лицом ей в живот. Девочка чувствовала беду, как чувствуют её животные перед землетрясением. Телефонный звонок прозвучал не громко, но в тишине дома он показался выстрелом. Трубку взял Вадим. Он стоял у окна, глядя на дождь. Марина видела только его спину.
Широкую, напряжённую спину в идеально отглаженной рубашке.
- Да, — сказал он.
- Да, я понял.
Он положил трубку медленно, слишком медленно. Обернулся. Его лицо было спокойным, пугающе спокойным, словно он репетировал это выражение перед зеркалом.
- Марина.
Его голос был тихим, обволакивающим.
- Тебе нужно быть сильной.
- Что случилось?
Она инстинктивно прижала к себе дочь крепче.
- Папа.
Вадим подошёл, сел перед ними на корточки.
- Авария на трассе. Тормоза. Мгновенно.
Мир не рухнул, он просто выцвел. Звуки исчезли, остался только испуганный вскрик Олеси.
- Я… я должна ехать,- прошептала Марина, пытаясь встать. Ноги не слушались. - Мне нужно к нему.
- Нет.
Вадим положил тяжёлые ладони ей на колени, удерживая на месте.
- Ты никуда не поедешь. Посмотри на дочь Марина.
Он кивнул на рыдающую Олесю.
- Ты хочешь, чтобы она видела это? Хочешь потащить ребёнка в морг? У неё и так истерика. Ей нужна мать, а не безумная от горя женщина.
- Но я должна… опознание…
- Я всё сделаю сам. Он смотрел ей в глаза, и его взгляд был таким уверенным, таким надежным.
- Я поеду, я опознаю, я организую похороны. Тебе нельзя ломаться. Ты должна быть здесь, с Олесей. Береги её, а я всё улажу.
И она поверила. Она, захлебываясь слезами, благодарно кивала, думая, какой же он сильный, какой заботливый. Как ей повезло, что в этот страшный час он рядом. Он взял на себя всё — морг, кладбище, поминки, разговор с полицией.
- Несчастный случай, - говорил он ей, подавая стакан с водой и успокоительным.
- Техническая неисправность, старая машина. Она даже не задумывалась тогда, почему новая машина отца, которую он так любил, вдруг стала старой. Она просто тонула в горе, а Вадим был её спасательным кругом.
Марина моргнула, возвращаясь в реальность. Пыльный чердак, тишина, спасательный круг. Какая ирония.
Это был не круг, это был камень на шее. Она отложила фотографию и потянулась к блокноту отца. Дерматин был холодным и липким от времени. Страницы слиплись. Марина перелистывала их осторожно, боясь повредить хрупкую бумагу. Чертежи, цифры, номера телефонов поставщиков. Отец жил заводом. Между последними страницами что-то зашуршало. Марина нащупала сложенный в четверо лист бумаги.
Края его были чёрными, обугленными, словно бумага побывала в огне. Но в последнюю секунду её выхватили из пламени. Бумага пахла гарью, резким, едким запахом, который не выветрился даже спустя годы. Она развернула лист. Почерк отца. Крупный, размашистый, с сильным нажимом. Буквы плясали, словно он писал в спешке или в сильном волнении. Двенадцатого ноября.
"Мариночка. Дочка. Я пишу это на всякий случай, хотя надеюсь, что просто старею и становлюсь мнительным стариком. Сегодня Вадим устроил скандал. Требовал, чтобы я немедленно загнал машину в сервис его приятеля. Говорит стук в подвеске. Я никакого стука не слышу, машина идет плавно, но он вцепился как клещ. Настаивает. Глаза у него нехорошие, Марина, бегают. Я согласился, чтобы он отстал.
Завтра утром он сам погонит машину в этот сервис "Автолюкс". Но я ему не верю. Дочка, послушай меня внимательно. Если со мной что-то случится, если вдруг сердце или авария, не верь ему. Ищи правду у Михалыча в старом цеху. Он знает про схему Вадима с металлом. Вадим ворует, Марина. Он загнал нас в долги перед бандитами, а теперь хочет продать завод по частям, чтобы откупиться.
Я не дам ему это сделать. Завтра я еду к прокурору, сразу после того, как заберу машину. Береги себя и Олесю. Люблю. Папа."
Лист выпал из рук Марины. Она не закричала. Горло сдавило спазмом, таким сильным, что казалось, гортань сейчас треснет. 12 ноября. За день до смерти. Она помнила тот день.
Вадим действительно уезжал утром на машине отца. Вернулся через два часа, довольный, сказал, что ласточка теперь как новая. А на следующий день отец забрал машину и поехал. Не к прокурору. Он не доехал. На трассе на повороте тормоза просто отказали. Машина влетела под фуру. Марина сползла на пол, прямо на пыльные доски. Она прижала колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону.
Обугленный листок лежал рядом, как улика в уголовном деле, которое никто не завёл. Семь лет. Семь лет она жила с человеком, который убил её отца. Семь лет она делила с ним постель. Семь лет она готовила ему завтраки, гладила рубашки, терпела его унижения, думая, что заслужила это, что она плохая жена, скучная, серая. А он всё это время знал. Смотрел на неё и знал.
Её тошнило. Физически, до желчи в горле. Каждое прикосновение Вадима, каждый его поцелуй теперь казались ожогом. Он не просто вор, он убийца. Хладнокровный, расчетливый убийца, который устранил препятствия на пути к деньгам.
- Марина Николаевна?
Тихий голос заставил её вздрогнуть. Марина резко обернулась, инстинктивно накрывая ладонью письмо.
У входа на чердак стояла Татьяна, экономка. Женщина-тень, которая работала в их доме уже пять лет. Вадим нанял её сам, сказав, что предыдущая домработница слишком много болтала. Татьяна всегда молчала. Она двигалась по дому бесшумно, как привидение, и выражение её лица никогда не менялось. Каменная маска. Но сейчас маски не было.
Татьяна смотрела на Марину, и в её глазах плескался страх, смешанный с каким-то отчаянием. Она медленно подошла ближе. Марина хотела спрятать письмо, но поняла, что это бессмысленно. Татьяна видела.
- Вы нашли его? — не спросила, а утвердила Татьяна. Марина медленно поднялась с пола, сжимая в руки обгоревший листок. Ноги дрожали, но она заставила себя выпрямиться.
- Откуда это здесь? — её голос хрипел.
- Вадим сказал, что выбросил всё. Татьяна опустила глаза на свои руки. Руки прекрасные, натруженные, с короткими ногтями.
- Три года назад, — тихо сказала она. Он разбирал бумаги в кабинете. Много бумаг. Пил коньяк и жёг их в камине. Я зашла принести дрова. Он вышел позвонить, оставив камин открытым. Одна папка, она упала мимо огня, рассыпалась. Я увидела этот листок, он уже начал тлеть с краю.
Татьяна подняла взгляд.
- Я знала почерк Сергея Петровича, я работала у него уборщицей в офисе, когда вы ещё в школе учились. Хороший был мужик, справедливый. И вы… Я вытащила, обожгла пальцы, но вытащила. Вадим Игоревич вернулся, ничего не заметил. Я спрятала письмо. Хотела отдать вам сразу, но…
Она замялась, и её лицо исказилось гримасой боли.
- Я боялась. У Вадима Игоревича длинные руки, вы тогда… Вы были другой. Вы бы побежали к нему с этим письмом, кричали бы. Он бы уничтожил бумагу, и вас, и меня.
Марина молчала. Татьяна была права. Три года назад она была амёбой. Раздавленной, жалкой амёбой, которая верила каждому слову мужа.
- Почему сейчас? — спросила Марина. - Почему вы положили его сюда сейчас?
- Потому что я слышала, как он говорил с адвокатом на прошлой неделе.
Голос Татьяны стал жёстким.
- Он готовит документы, Марина Николаевна, о недееспособности. Он хочет упечь вас в клинику после Нового Года.
У Марины похолодело внутри. Недееспособность. Вот почему он так часто говорит про её забывчивость, про мигрени.
Вот почему он заставляет её пить те витамины, от которых кружится голова. Он не просто хочет развестись. Он хочет стереть её. Забрать завод, дочь, а её превратить в овощ.
- В коробку я подложила письмо вчера, — продолжил Татьяна.
- Я знала, что вы полезете за игрушками. Вадим Игоревич приказал мне следить за вами, докладывать о каждом шаге. Но у меня тоже есть счёт к нему.
продолжение