На Урале стояла ранняя, обманчивая весна. Снег осел, обнажив промёрзшую землю, но под тонкой коркой тающего наста ещё жил лёд — скользкий, коварный. Ноги так и норовили поехать вразнос. Деревья, чёрные и голые, пронзали хмурое небо, а на их ветвях, словно тяжёлые почки, сидели вороны и хрипло каркали на всю округу.
Ольга вышла подышать, запрокинув круглое лицо. Она была невысока, крепко сбита, под сорок. Серые глаза её смотрели на мир с удивительной, детской непосредственностью, не соответствовавшей житейской закалке. Воздух, сырой и холодный, пах талой водой и далью.
К обеденному времени к зданию кухни в больничном городке, словно снаряды на позиции, потянулись тележки. Четыре колеса громыхали по асфальту, возвещая о приближении обеда. Ольга, искусно лавируя, описала большой крюк и спустилась на дальнем лифте. Надо было избежать встречи. Внизу, у главного входа, её уже поджидала торговка, та самая, что ссужала товаром в долг под получку. А получку только что выдали.
Старая грымза чутьем чуяла, когда можно стрясти с людей накопившиеся долги. Расставаться с деньгами Ольга и на этот раз не собиралась — её сожитель Гоша, поддавшись на уговоры друга, собрался на золотой прииск в Сибирь. На первое время ему нужен был куш, да и выпросить у той же торговки мужские ботинки в долг было бы нелишним — своему-то сожителю ехать почти не в чем, полгода без работы просидел.
На обратном пути, получив в ведрах горячий обед, она сразу увидела в стеклянном проёме больничных дверей знакомую очкастую физиономию. Торговка, как ястреб, сторожила свою добычу. Но в этот миг перед ней, поскользнувшись на пороге, закачалась и грохнулась новая буфетчица с терапии — лахудра крашеная, рыжая. Не справилась с неповоротливой тележкой, поехала на льду, как корова. Эмалированное ведро опрокинулось, и густой суп, с картофельными кубиками, растекся по бетону жалкой, дымящейся лужей. Рыжая стояла, готовая разреветься. Торговка тут же к ней бросилась:
— Иди быстрей на кухню, нальют ещё! Небось, остатки всегда есть! Я знаю, сама поваром была!
Пока та отвлеклась, Ольга, пригнувшись, ловко проскочила мимо, вкатила свою тележку в лифт и, только поднявшись в своё глазное отделение, где посторонних не пускали, выдохнула с облегчением.
«Вот Гоша съездит, поднимет денег… Тогда и заживём», — мечтательно думала она, шагая вечером домой. Сумка оттягивала плечо — в ней умещался не только трёхлитровый бидон с супом, но и кастрюлька с гуляшом да макаронами. За место своё она держалась мёртвой хваткой: здесь можно было прокормить семью. Больные после операций почти не ели, да и многие ходили на обед неохотно, предпочитая приносимое из дома. А если кто из крепких мужиков просил добавки, Ольга бросала коротко: «Поздно, всё уже съели!»
Дома, кроме Гоши, ждали дочь-подросток и сынишка из садика. Детей-то она как-то одела, набрала у той же торговки вещей в долг. Рассчитываться не торопилась — зачем, если скоро Гоша привезёт целый мешок денег? Только бы он, с его любовью к шумной компании, не растерял их по дороге…
Но её надеждам не суждено было сбыться. Гоша вернулся ровно через месяц — обозлённый, обветренный, с пухлым от укусов комаров лицом. Ольга молча отдала торговке только за те самые ботинки. Остальной долг — пять тысяч сорок рублей — так и повис на её совести тяжким грузом.
Гоша, попивая чай на кухне, смачно рассказывал:
— Добрались мы, значит… Вертолёт бросил нас посреди тайги. Хата одна, все на полу спят в повалку, как сельди в бочке. Условий — ноль. Да ещё и сухой закон, мать его! Каждый вечер после смены — обыск, до кальсон докапывались, золото искали. А как все обовшивели… Я, получив за месяц, — и на первый же вертолёт, прилетевший с провиантом. Катать там валуны по двенадцать часов? Да ни за какие коврижки!
Он отхлебнул из кружки, удовлетворённо крякнул. Работать он не любил и там, в Сибири, и здесь, дома. И теперь снова, как ни в чём не бывало, устроился на тёплое место — на шею у Ольги, которая молча смотрела в окно, где с голой ветки каркала одинокая ворона. Весна за окном казалась ещё холоднее, чем прежде.
А старая торговка в это время думала, что долгов ей не дождаться, и благодарила Всевышнего, что, как говорится, взял деньгами!
***