Оксана парила в полупрозрачных облаках своих ночных сорочек, а в жаркие дни — в коротких топиках и шортах, больше напоминающих белье. Ей нравилось ощущать на себе восхищенные, а иногда и шокированные взгляды. Это была ее маленькая слабость, ее грех — демонстрировать ухоженную, миниатюрную фигурку, пойманную в сеть вечной молодости. Миша, ее муж, значительно старше и поглощенный бизнесом, лишь снисходительно улыбался. Он был уверен в ее холодности и считал эти выходки безобидным кокетством.
Однажды его деловой партнер, окинув Оксану оценивающим взглядом, перешел все границы: «О! У тебя хороший вкус! Мне понравилась твоя девочка! Можешь поделиться?» Грохот опрокинутого стула и звон разбитой чашки разрезали воздух. Миша, обычно сдержанный, врезал собеседнику прямо в нос. «Он не понял, что это такие шорты! И назвал твои новые губы рыбьими!» — оправдывался он вечером перед женой, поглаживая ее бархатистую кожу. Оксана, демонстративно отвернувшись к стене, бросила в темноту: «Миша, а драться нехорошо». Но в его оправдании сквозила не только ревность, а нечто иное — уязвленное самолюбие шефа, чей статус был проигнорирован.
На следующее утро их разбудил хриплый хор молодых петухов у соседей Петуховых. Долго ещё эти петушки будут рано будить соседей, пока все не попадут в суп, для чего их и выращивают. А днем, расстелив покрывало на идеальном газоне (грядки они с мужем считали уделом бедности), Оксана решила позагорать. Ее отдых был омрачен появлением за сетчатым забором дочери соседей, Сони — долговязой и худой, которую Оксана мысленно окрестила «ходячим суповым набором».
И тут случилось нечто, затмившее все прежние представления. На участке Петуховых появилась сама хозяйка, Фаина Дмитриевна. Она была полновата, и все недостатки ее немолодой фигуры не скрывала ровно никакая одежда. В костюме Евы, под палящим солнцем, она с невозмутимым видом поливала огурцы,время от времени поливая и себя из шланга.
«Фая, умоляю, оденься! От соседей неудобно!» — доносился из окна писклявый голос Петухова.
«Я не нарушаю закон! Я на своей земле!» — отвечала она, беседуя через ту же прозрачную сетку с соседкой слева.
Оксана с внезапным прозрением подумала, что ее прозрачные рубашки — это еще цветочки. Ягодкой же была голая Фаина, уверенная в своей правоте. В этот момент на веранду вышел Миша с утренней газетой. Взгляд его скользнул по забору, застыл на секунду, и он, не проронив ни слова, развернулся и ушел в дом, демонстративно хлопнув дверью. Его молчание было красноречивее любой тирады. Если к игривому кокетству жены он относился как к чудачеству, то откровенная нагота соседки вызывала у него лишь брезгливую досаду.
Но настоящее испытание ждало его впереди. В ближайшие выходные Миша пригласил на дачу двух своих старых друзей, Аркадия и Семена. Сидя на веранде с шашлыками и холодным пивом, они неспешно беседовали. Оксана, облаченная в свой обычный домашний «наряд» — струящийся шифоновый халатик, — разливала чай.
И тут за забором, словно мираж, возникла Фаина Дмитриевна. В своем привычном «рабочем» облачении она направилась к колодцу.
Разговор на веранде замер. Аркадий, поднося бокал ко рту, застыл с открытыми глазами. Семен, не в силах отвести взгляд, поперхнулся пивом и закашлялся. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом колодезного ворота.
Миша побагровел. Он сгреб со стола салфетки и с силой швырнул их через сетку рабицы в сторону соседки.
«Фаина Дмитриевна! Цивилизация, однако!» — проревел он, теряя дар речи.
Фаина обернулась, совершенно не смущенная. «А что такое, Михаил? Солнышко же светит, греюсь. У себя во дворе имею право».
В этот момент ее несчастный муж, словно призрак, высунулся из окна: «Фая, я же просил! Гости у соседа!»
Но было поздно. Аркадий, наконец найдя в себе силы, медленно повернулся к Мише, его лицо расплылось в широкой ухмылке.
«Ну, Миш, — протянул он, с трудом сдерживая хохот. — Я слышал, у вас тут с экологией хорошо... Но чтобы настолько... Натуральное хозяйство, я смотрю.»
Семен, откашлявшись, добавил, подмигивая: «И вы говорите, что скучаете на даче? У вас тут, прости господи, персональный нудистский пляж через забор!»
Миша, бормоча что-то невнятное про «безобразие» и «невозможность глаз куда отвести», смотрел на своих хохотавших друзей и понимал: его авторитет и идиллия загородной жизни были бесповоротно подорваны. А Оксана, стоявшая в дверях, с внезапным холодком в душе подумала, что ее собственные проделки — всего лишь детская шалость по сравнению с тем, каким настоящим испытанием для мужского самолюбия может стать одна уверенная в себе соседка. Друзья приезжать к ним на дачу перестали.
***