Марина проснулась от того, что кто-то настойчиво звонил в дверь. Она открыла глаза и посмотрела на телефон: 7:15. Воскресенье. Её выходной после ночной смены в больнице, где она работала реаниматологом.
Вчера она вернулась домой в шесть утра, приняла душ и рухнула в постель. Спала она всего час с небольшим.
Звонок повторился, настойчивее. Марина застонала, натянула халат и поплелась к двери, чувствуя, как тело наливается свинцом от недосыпа. В глазок она увидела знакомое лицо — тётя Зина, сестра её покойного отца. Рядом с ней стояли ещё трое: двоюродный брат Толик с женой Ирой и их дочкой-подростком Кристиной.
"Боже," — подумала Марина, прислонившись лбом к двери.
Она открыла. Тётя Зина, крепкая семидесятилетняя женщина в вязаном берете и потёртой дублёнке, сразу же шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения.
— Маришка! Вот мы и добрались! Ехали с пятницы, на автобусе, представляешь, а потом ещё на электричке! Замучились совсем, но вот мы!
— Тёть Зин, здравствуйте, — Марина сглотнула, пытаясь проснуться. — А что… вы звонили?
— Да телефон твой не отвечал! Мы думали, может, ты номер сменила! Ну, решили просто приехать. Родня же! Чего церемониться!
За тётей в квартиру протиснулись Толик — грузный мужчина лет сорока в спортивном костюме, его жена Ира, худая и вечно недовольная, и Кристина, уткнувшаяся в телефон.
— Проходите, — безнадёжно сказала Марина, хотя они уже прошли.
Она закрыла дверь и обернулась. В её небольшой двухкомнатной квартире вдруг стало тесно. Толик уже скинул куртку на пол в прихожей, Ира оглядывалась с видом критика, а Кристина, не поднимая глаз от экрана, прошла в комнату и плюхнулась на диван.
— Маринка, ты чего в халате? Заболела? — спросила тётя Зина, трогая её лоб. — Бледная какая-то.
— Я с ночной смены, тёть Зин. Только легла час назад.
— Ой, ну ничего, ничего! Мы тихонечко! Мы недолго, перекусим, отдохнём маленько и дальше поедем!
Марина хотела сказать, что у неё в холодильнике почти ничего нет, что ей нужно спать, что у неё послезавтра снова ночь, и если она не выспится, то может совершить ошибку на работе, где каждая ошибка стоит чьей-то жизни. Но слова застряли в горле. Потому что это была родня. Потому что так не принято.
— Садитесь, — сказала она вместо этого. — Я чай поставлю.
В кухне Марина достала чайник, щёлкнула выключателем и прислонилась к столу, закрыв глаза. Голова гудела. В комнате уже началась возня: тётя Зина громко рассказывала про дорогу, Толик включил телевизор на полную громкость, Кристина что-то требовала у матери.
— Мам, у меня зарядка села! Дай свою!
— У меня самой нет!
— Марин! — гаркнул Толик из комнаты. — У тебя зарядка от Айфона есть?
— В спальне, — ответила Марина машинально. — На тумбочке.
Она услышала, как Кристина с грохотом встала и пошла в спальню. Через секунду девочка вернулась.
— А там дверь закрыта! И кто-то спит!
Марина замерла. Её мама. Семидесятипятилетняя женщина с больным сердцем, которая уже месяц жила у неё после операции. Мама принимала сильные успокоительные на ночь и спала очень чутко. Её нельзя было резко будить — от стресса могло подскочить давление.
Марина бросилась в спальню. Дверь была приоткрыта, Кристина стояла на пороге.
— Не надо! — Марина схватила её за плечо. — Там бабушка спит, ей нельзя…
Но было поздно. Толик, услышав, что в спальне кто-то есть, уже распахнул дверь настежь и заорал:
— Тётя Вал! С приездом нас! Вставай, родня приехала!
Мама вздрогнула и села на кровати. Её лицо было растерянным, глаза не сразу сфокусировались. Она схватилась за грудь.
— Мама! — Марина оттолкнула Толика и бросилась к матери. — Как ты?
— Я… что случилось? Марин?
— Ничего, ничего, всё хорошо, — Марина обняла её, чувствуя, как колотится сердце матери. — Просто гости приехали. Лежи, не вставай.
— Какие гости? — мама попыталась встать.
— Тётя Зина с Толиком.
— Боже мой…
Лицо матери исказилось — не от боли, а от понимания того, что сейчас начнётся. Она откинулась на подушки.
Тётя Зина уже стояла в дверях.
— Валечка! Ты что лежишь? Вставай, чаю попьём! Как здоровье?
— Тёть Зин, ей нельзя вставать, — тихо сказала Марина. — У неё реабилитация после операции. Ей нужен покой.
— Да какой покой! От лежания только хуже будет! Движение — жизнь! Вставай, Валь, мы пирожков привезли, с капустой, твои любимые!
Мама беспомощно посмотрела на Марину. В её глазах читалась мольба, но и привычная покорность перед "старшими" и "родней".
— Мам, полежи ещё, — твёрдо сказала Марина. — Я принесу тебе чай в постель.
Она вывела тётю Зину из спальни, плотно прикрыла дверь и вернулась на кухню. Там уже хозяйничала Ира, открывшая холодильник.
— Ой, а у вас тут пусто совсем! Марин, ты что, не готовишь? Толян, смотри, только кефир и яйца!
— Я не успеваю, — сказала Марина, наливая кипяток в чашки. — Работаю по двенадцать часов.
— Надо было замуж выйти, детей родить, тогда бы и готовила, — назидательно сказала Ира. — А то работа, работа… Жизнь-то мимо проходит.
Марина сжала чашку так, что побелели костяшки пальцев. Она развелась три года назад. Детей у неё не было — не получалось. Это была больная тема, о которой она не говорила.
— У нас пирожки есть, — вмешалась тётя Зина, доставая из сумки замызганный пакет. — Вот, ешьте!
Она выложила на стол пирожки, покрытые маслом и уже слегка заветренные. Марина смотрела на них и чувствовала, как подкатывает тошнота.
— Спасибо, тёть Зин, но я не хочу есть.
— Как не хочешь? Надо! Ты же худая совсем! На работе-то кормят?
— Я в столовой ем.
— Столовская еда! — фыркнула Ира. — От неё одни язвы.
Марина поставила чашки на поднос и понесла в комнату. Толик уже развалился на диване, Кристина взяла зарядку из спальни (Марина даже не заметила, когда) и теперь сидела, уткнувшись в телефон.
— Так, — сказала тётя Зина, устраиваясь в кресле. — Марин, а где твой альбом с фотографиями? Помнишь, отец твой снимал нас на даче? Хочу Кристе показать.
— Тёть Зин, я правда очень устала…
— Ой, да пять минут! Принеси альбом, вспомним старое!
И Марина пошла за альбомом. Потому что отказать было нельзя. Потому что это родня. Потому что "пять минут".
"Пять минут" растянулись на два часа. Тётя Зина листала альбом, комментируя каждую фотографию, рассказывая длинные истории про людей, которых Марина едва помнила. Толик храпел на диване. Ира перешла в спальню и, несмотря на протесты Марины, уселась на край кровати матери и начала жаловаться на свою жизнь.
— Валь, ты не представляешь, как мне тяжело! Толян работать не хочет, всё по диванам валяется! А Кристька — вообще оборзела, только в этот телефон пялится! Я одна всё тащу на себе!
Мама слабо кивала, бледная, измученная. Марина видела, как она незаметно нащупывает в тумбочке таблетки от давления. Она хотела выгнать Иру, но та расположилась основательно, сняла туфли, подобрала ноги и явно не собиралась уходить.
Марина вернулась на кухню, где тётя Зина уже варила пельмени.
— Тёть Зин, вы что делаете?
— Да вот, голодные же! Пельмешки сварю, поедим всей семьёй! У тебя они в морозилке лежали.
— Это мамины, она их сама лепила на неделю…
— Ничего, ещё налепит! Здоровая женщина, руки-то целы!
Марина опустилась на стул. Перед глазами всё плыло от усталости. В висках стучало. Она работала реаниматологом уже восемь лет, видела смерть, кровь, человеческое горе, справлялась с критическими ситуациями — но сейчас, в собственной квартире, чувствовала себя абсолютно беспомощной.
— Тёть Зин, — она попыталась ещё раз, — мне правда нужно поспать. Я послезавтра снова на ночную. Если я не высплюсь…
— Ой, Маринка, ну что ты! Мы уже уезжаем скоро! Толика разбужу, поедим — и всё, в путь! У нас ещё в Подольск надо заехать, к Вере Петровне, помнишь? Она обещала нас пустить переночевать.
Марина посмотрела на часы: одиннадцать утра. Они были здесь уже почти четыре часа.
Пельмени сварились. Тётя Зина накрыла на стол — громыхая тарелками, не обращая внимания на то, что Марина просила вести себя тише. Она разбудила Толика, позвала Иру и Кристину. Все уселись за стол на кухне, где едва хватало места для четверых, не то что для пятерых.
— Валь! — гаркнула тётя Зина. — Идём есть!
— Ей нельзя вставать! — Марина почувствовала, как внутри что-то закипает. — Я же говорила!
— Да ладно тебе! Три метра до кухни! Не инвалид же!
Мама появилась в дверях кухни — бледная, в старом халате, держась за дверной косяк. Она села на единственный оставшийся стул. Марина встала за её спиной, положив руку ей на плечо.
За столом началась обычная родственная беседа. Толик, набив рот пельменями, рассказывал про свою работу грузчиком, Ира жаловалась на соседей, тётя Зина вспоминала войну, хотя сама родилась в 1954-м. Кристина ела, не отрываясь от телефона.
— Кристя, телефон убери за столом! — одёрнула её Ира.
— Отстань!
— Ты че матери грубишь? — рявкнул Толик и, не рассчитав силы, ударил дочь по плечу.
Девочка вскрикнула. Телефон выпал из её рук и упал на пол. Экран треснул.
— Папа! Ты что творишь?! — Кристина схватила телефон, посмотрела на трещину и разревелась. — Мне только на день рождения подарили!
— Сама виновата! Грубить нельзя!
— У меня теперь телефон разбитый! Идиот!
Она вскочила и убежала в комнату, громко хлопнув дверью. Толик хмуро доедал пельмени. Ира укоризненно качала головой.
— Вот воспитание современное, — вздохнула тётя Зина. — В наше время детей уважать учили.
Марина чувствовала, как у матери под её ладонью дрожит плечо. Она наклонилась:
— Мам, как ты? Давление?
— Голова кружится, — прошептала мама.
— Всё, ты идёшь лежать. Сейчас.
Марина помогла матери встать и повела её в спальню. Усадила на кровать, достала тонометр. Давление было 160 на 100 — высокое для матери, учитывая её состояние.
— Мам, это стресс. Тебе нужна тишина. Я их попрошу уйти.
— Маринка, они же родственники…
— И что? Им плевать на твоё здоровье, на моё состояние! Они приехали без звонка, разбудили тебя, шумят, едят твою еду, ещё и возмущаются!
— Не ругайся с ними. Зина — старшая, она обидится.
— Пусть обижается! — голос Марины сорвался. — Мне что, теперь из-за того, что она старшая, терпеть всё это? Мне завтра на работу! Там люди умирают, если я ошибусь! А я не сплю вторые сутки!
Мама взяла её за руку.
— Я понимаю, доченька. Но ты знаешь, какая Зина. Она потом всем разнесёт, что мы её выгнали, что родню не уважаем…
— И пусть разносит, — Марина высвободила руку. — Пусть. Мне всё равно.
Она вышла из спальни и закрыла дверь. В кухне тётя Зина мыла посуду — точнее, ополаскивала её холодной водой, оставляя жирные разводы.
— Тёть Зин, — сказала Марина твёрдо, — вам пора.
Тётя обернулась, вытирая руки об полотенце.
— Как пора? Мы ещё чаю не попили!
— Вам пора, — повторила Марина. — У мамы давление подскочило из-за стресса. Мне нужно спать. Я больше не могу.
— Да что ты такое говоришь? — тётя Зина выпрямилась. — Мы же родня! Приехали к вам!
— Без звонка. В семь утра. Разбудили больного человека. Съели нашу еду. Кричали. И теперь ещё чай хотите.
— Ты что, с ума сошла? — в голосе тёти появились стальные нотки. — Я старшая в семье! Я твоего отца на руках носила!
— И что? — Марина шагнула ближе. В ней прорвалось что-то, копившееся годами. — Это даёт вам право приезжать когда захотите, игнорировать наше состояние, вести себя как у себя дома? Мы вам что-то должны за то, что вы старшая?
Толик встал из-за стола.
— Ты че матери грубишь?
— Я не грублю. Я прошу вас уйти. По-человечески.
— Какая ты чёрствая стала, — тётя Зина покачала головой. — Город из тебя сделал бессердечную. Мы к тебе с душой, а ты…
— С какой душой? — голос Марины звенел. — С душой — это предупредить заранее. Это спросить, удобно ли. Это уважать чужой режим, здоровье, личное пространство. А то, что вы делаете — это не душа. Это эгоизм под видом родственной любви.
— Да как ты смеешь! — тётя Зина шагнула к ней, и Марина увидела в её глазах настоящий гнев. — Мы для тебя стараемся, пирожки везём, а ты!
— Стараетесь для себя! — Марина не отступила. — Вам нужно было где-то отдохнуть по дороге в Подольск — вот вы и приехали! Не для меня, не для мамы — для себя! И теперь ещё обижаетесь, что вас не встречают с распростёртыми объятиями!
Тётя Зина побагровела. Толик двинулся было к Марине, но она повернулась к нему:
— Даже не думай. Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.
— Мы тебя вычеркнем, — процедила тётя Зина. — Из семьи. Навсегда.
— Вычёркивайте.
Они собирались в тяжёлой тишине. Ира что-то шипела Толику, тот буркал в ответ. Кристина вышла из комнаты с заплаканным лицом и разбитым телефоном. Тётя Зина, одеваясь, бросала на Марину полные ненависти взгляды.
— Пожалеешь, — сказала она у порога. — Останешься одна, без семьи. И не проси потом о помощи.
— Не попрошу, — ответила Марина и закрыла за ними дверь.
Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Всё тело тряслось. Из спальни вышла мама.
— Маринка…
— Мам, я правильно поступила?
— Не знаю, доченька, — мама села рядом с ней на пол, обняла. — Но ты защитила нас. И себя.
Марина уткнулась маме в плечо. За стеной было слышно, как родственники ругаются в подъезде, их голоса постепенно удалялись.
— Они теперь всем расскажут, какая я плохая.
— Расскажут. И что?
Марина подняла голову. Мама смотрела на неё с грустной улыбкой.
— Я всю жизнь боялась, что обо мне плохо подумают, — сказала мама тихо. — Терпела таких визитов, выслушивала упрёки, оправдывалась. А потом в больнице, когда мне сказали, что у меня может не быть второго шанса, я поняла: какая разница, что они обо мне думают? У меня одна жизнь. И проживать её, оглядываясь на чужое мнение — значит не жить вовсе.
Они сидели на полу в прихожей, обнявшись. Потом Марина встала, помогла подняться маме, отвела её в постель.
Сама она легла только к часу дня. Квартира была тихой. Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без кошмаров.
Вечером ей написала двоюродная сестра из того же семейного чата: "Марина, ты ужасная. Как можно было так с тётей Зиной? Она вся в слезах".
Марина посмотрела на сообщение, подумала и ответила: "Расскажи тёте Зине, что если она хочет в следующий раз приехать, пусть позвонит за неделю и спросит, удобно ли. Как нормальные люди делают. А если ей это кажется унижением — пусть просто не приезжает. Я больше не обязана жертвовать своим здоровьем ради чужого удобства. Даже если это родня".
Она отправила сообщение и вышла из чата.
Мама, которая стояла в дверях и всё это видела, тихо сказала:
— Мне кажется, я впервые за много лет горжусь тем, что ты моя дочь.
Марина обернулась, улыбнулась.
— А я впервые за много лет не чувствую себя виноватой.
Вопросы для размышления:
- Имела ли Марина моральное право так жёстко поступить с родственниками, учитывая, что они действительно ехали с "добрыми намерениями", или жёсткость её реакции говорит о том, что современное поколение утратило важные семейные ценности?
- Как вы думаете, что почувствовала тётя Зина, когда её "вычеркнули" из семьи после этого конфликта — обиду на неблагодарность или смутное понимание, что её модель поведения больше не работает в изменившемся мире?
Советую к прочтению:
