Мне тогда было всего двадцать два, а я уже знала наизусть запах мокрых полов. Химия с привкусом лимона, старые тряпки, тёплый воздух из вентиляции и сверху — холодный, стеклянный блеск «Атриума Неба». Огромный северный город за его стенами стучал в витрины снегом и ветром, а я вечерами мыла керамогранит так, чтобы в нём отражались люстры и чужие мечты.
Я мечтала не о чистоте. Я мечтала о платьях.
В подсобке для убор инвентаря у меня был свой мир. На верхней полке — списанная форма: брюки с прожжёнными коленями, халаты с чужими фамилиями, пиджаки охраны с порванными подкладками. Начальница велела всё списанное отправлять в мешки, но часть я прятала. Ночами, когда смена засыпала в комнате отдыха, я доставала иглы, катушки ниток и шила. Себе, девчонкам-уборщицам. Мы хохотали: «Ну всё, Ника, сделай из меня графиню», — и я превращала серый халат в странно изящное платье с вырезом на спине и карманами, спрятанными в складках.
«Когда-нибудь я буду модельером», — упрямо повторяла я, гладя пальцем по своим наброскам. Они жили у меня в потрёпанной тетради с заломленными уголками. Никто их всерьёз не воспринимал. Ну что там, девочка с шваброй и её каракули.
В ту ночь я вышла к витринам раньше обычного. Торговый центр уже пустел, только охрана ходила, да где-то гудела уборочная машина. Свет в зале люто белый, как больница, а за стеклом — манекены в одежде, дороже всей моей жизни. И посередине нового отдела модного дома — оно.
Платье за полмиллиона.
Так шёпотом говорил весь персонал: «Видела? Там платье за полмиллиона, охраняют, как икону». Оно и правда стояло под стеклянным колпаком, вокруг — лента, камеры, отдельный охранник. Ткань переливалась почти серым в этом свете, но если шагнуть вбок, вспыхивала мягким золотом. Линия плеч ломалась, как ледяная кромка на Неве, а низ платья струился, словно тающий снег.
Я застыла, сжала швабру так, что побелели пальцы в резиновой перчатке.
— Неправильно, — сама себе прошептала. — Вот тут лишняя складка… А вот здесь я бы пустила шов по косой, чтоб фигуру тянул…
Слова сами лились. Я уже мысленно перерисовывала лиф, прикидывала, как бы спрятать молнию, чтобы спина была чистой линией. Подошла ближе. Стекло было таким прозрачным, что казалось, протяни руку — дотронешься до ткани.
Я машинально опёрлась ладонью в перчатке о витрину. На пальцах была пена от средства для мытья, и на чистом стекле остался расплывчатый круглый след, как метка.
— Эх, — спохватилась я, — утром переглазурю.
Я потерла по стеклу краем куртки, но развод только ушёл в сторону. Пожала плечами: до открытия ещё полно времени, утром дойду.
Камеру в углу я не заметила.
Утром началась суета. В «Атриуме Неба» готовились к представлению новой коллекции. Нам объявили: «Чтоб пол сверкал, как зеркало, гости будут важные, вся верхушка». Меня толкали, подгоняли, загоняли под самый подиум, который в срочном порядке ставили посреди атриума. Музыка репетиций била по ушам, пахло лаками для волос, духами и тяжёлым напряжением.
— Ты, мелкая, — дернул меня за рукав управляющий, — быстро добей разводы у витрины модного дома. Сейчас привезут их платье.
Я сжала швабру и протиснулась сквозь толпу монтажников. Меня почти вынесли к самой витрине, толчком в спину — и вот я стою прямо перед стеклом, лицом к толпе. Музыка стихла. Загорелись прожекторы.
И тут её появление.
Миру Верес знали все. Дочь владельца комплекса, звезда всей этой блестящей жизни. Высокие каблуки, безупречная укладка, платье, в котором невозможно дышать, но все завидуют. Вокруг неё вертелась стайка помощников с телефонами. Один уже снимал, держа камеру чуть сбоку, ловя «случайные» кадры.
Она вышла к микрофону, но неожиданно остановилась, уставившись на меня.
Точнее — на мою юбку. Я сшила её из трёх старых халатов: тёмно-синий, серый и выцветший зелёный. Полосы шли по диагонали, создавая рисунок, похожий на щит. Юбка распахивалась при шаге, и подкладка сверкала ярко-оранжевым лоскутом.
— Это что за цирк? — Мира громко рассмеялась, даже не удосужившись закрыть микрофон. Смех пошёл по залу.
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Хотелось спрятаться за швабру.
— Девочка, ты где такое нашла? — она подошла ближе, уже обращаясь не столько ко мне, сколько к своим зрителям в телефоне. — Платье за полмиллиона рядом, а она пришла в… — она сделала паузу, подбирая слово, — в шторе из подсобки.
Толпа снова захихикала.
Я шагнула назад. И в этот момент кто-то споткнулся о ведро, швабра дёрнулась у меня из рук, капля моющего раствора брызнула вперёд — и легла на стекло. Я увидела, как блестящая дорожка ползёт вниз, а потом застревает на кромке, там, где витрина дышала щелью. Никто бы не заметил — если бы не прожекторы.
— Стой! — крикнул охранник.
Все головы повернулись к витрине. На внутренней стороне стекла, тонкой дугой, блеснула едва заметная капля. И дальше — на ткань платья за полмиллиона. Маленькое мокрое пятнышко, почти невидимое, но для них — как кровь на белом.
— Кто пустил её сюда? — зазвенел голос Миры.
Охрана сомкнулась стеной. Управляющий зашипел мне в ухо:
— Я же говорил — не лезь!
— Я… это случайно, — прошептала я, чувствуя, как пустеют ноги.
Мира уже обернулась к своему телефону, подняла его повыше, чтобы в кадр попала и я, и платье, и швабра.
— Вот смотрите, — её голос стал сладким и ядовитым. — Платье за полмиллиона, а его моют вот так. — Она хихикнула, потом вдруг подняла брови, будто придумала что-то гениальное. — Платье за полмиллиона? Иди мой полы, там как раз не хватает таких принцесс!
Смех. Аплодисменты каких-то людей, привыкших хлопать по команде. Кто-то из охраны вырвал у меня швабру, словно это была улика. Меня взяли под локти.
Я услышала только обрывки: «ущерб…», «безответственность…», «немедленно убрать с объекта». На меня даже толком не посмотрели. Я была не человек — помеха между ними и их чистой витриной.
Когда дверь служебного входа захлопнулась у меня за спиной, в нос ударил сырой ветер. В руках — пакет с моими сменными кедами и тетрадью с эскизами. В кармане — уведомление, что общежитие нужно освободить, если меня увольняют. У меня и правда были долги по оплате, и я не знала, где ночевать через неделю.
Я не понимала, что моя жизнь уже пошла по другой линии.
Запись Миры вырвалась из её коротких записей в общий доступ. Люди начали пересылать её друг другу: кто-то смеялся над «принцессой со шваброй», кто-то — над самой Мирой. Кто-то ставил на паузу и рассматривал мою юбку. Кто-то заметил в кадре тетрадь, выскользнувшую у меня из пакета, и увеличил экран: в паре секунд промелькнули мои наброски.
Через несколько дней в дверь моей крошечной комнаты в общежитии постучали. Я уже собирала вещи в старую дорожную сумку.
— Ника? — в щель заглянул парень лет тридцати. Немного растрёпанные волосы, потёртая сумка через плечо, на шее болтается старый фотоаппарат. — Меня Максом зовут. Я вольный журналист. Я… уже неделю ищу тебя.
Мне хотелось захлопнуть дверь. Я устала от взглядов.
— Я не хочу снова быть посмешищем в сети, — выдохнула я.
— А я хочу, чтобы ты рассказала, каково это — быть принцессой, которую выкинули вместе со шваброй, — спокойно ответил он. — И хочу, чтобы ты сама выбрала, как тебя увидят.
Эта фраза почему-то задела сильнее, чем все насмешки.
Мы говорили до поздней ночи: про «Атриум Неба», про то, как я шила платья под гул вентиляции, про пятно на стекле, про Миру и её фразу, которая уже разошлась по всей сети. Макс фотографировал мои эскизы, юбку из халатов, наши руки, перепачканные нитками.
Через пару дней его материал вышел в одном городском издании: «Принцесса швабры: как фраза богачки обернулась против неё». Так он это назвал. Я прочитала текст и впервые увидела себя не как грязное пятно на чужом празднике, а как человека. Пусть маленького, но настоящего.
Дальше всё покатилось, как снежный ком. В сети нашлось подпольное сообщество независимых дизайнеров, которым надоела одинаковая глянцевая красота. Они начали делиться моими эскизами, писать мне. Кто-то предлагал немного денег за набросок, кто-то просто слова поддержки.
Пара сомнительных делецов объявились почти сразу: обещали сделать из меня «звезду», если я соглашусь в прямых эфирах мыть подиумы в своих тряпочных платьях. «Это же образ! — уговаривали. — Ты навсегда останешься девочкой со шваброй, это твой знак». Меня от этих слов мутило.
Я решила попробовать поступить в институт моды. Собрала все свои работы в папку, пришла на собеседование. В приёмной сидели такие же девочки, только в аккуратных пальто, с гладкими папками и уверенными глазами. Когда меня позвали, женщина с идеальной причёской даже не спрятала удивления, увидев мою юбку.
— Вы… из обслуживающего персонала? — спросила она, будто это уже был ответ.
Я вышла оттуда, не дожидаясь вердикта. Ответ и так читался в их взглядах: «Ты можешь убирать за нами, но не стоять с нами в одном ряду».
Тогда мы с девчонками-уборщицами и Максом нашли старую заброшенную подсобку в дальнем крыле торгового центра. Там пахло пылью, ржавчиной и старой проводкой. На стенах — облезлая краска, на полу — треснувшая плитка. Для них это было мусором. Для меня — первой собственной мастерской.
Мы протёрли столы, вытащили из контейнеров списанную форму, старые занавески из кафешек, срезали пуговицы, отрезали бирки. Я сидела допоздна, резала, сточала, перестраивала. Каждое новое платье рождалось из униформы: жилет охранника превращался в корсет, фартук продавца — в накидку с капюшоном, штаны грузчика — в пышные рукава.
Коллекцию я назвала «Не хватает таких принцесс». Каждая вещь была как доспех: широкие поясные ремни, утяжелённые подолы, карманы на молниях, куда можно спрятать руки, если весь мир смотрит, как на служанку.
Первый показ мы устроили сами. Никаких сцен. Мы просто вышли ночью на городские улицы. Макс и его друзья снимали нас на телефоны. Девчонки шли по пустым тротуарам, мимо сугробов и светящихся витрин, в платьях из своей же формы. Я шла последней, в юбке-«щите» и длинной куртке из старого пальто администратора, на котором я нарочно оставила нашивку «персонал» — но подшила её серебряными нитками, как знак отличия.
Мы выложили эту прогулку в сеть. Люди писали: «Наконец-то кто-то показал нашу жизнь красиво», «Хочу такое платье для смены», «Мы тоже принцессы полов». Фраза Миры стала меткой под нашими фотографиями, но теперь звучала иначе — как вызов.
Рабочая форма постепенно стала просачиваться в уличную моду. Подростки нашивали на куртки нашивки «уборка», «охранник», «повар», но делали это гордо. В комментариях писали истории: как кто-то моет лестницы ночами, как кто-то пашет на кухне. Наши платья стали их голосом.
И вот однажды, на очередном подпольном показе в той же заброшенной подсобке, когда стены дрожали от тихой музыки из старых колонок, к нам вдруг вошёл он.
Лоренц Сагров. Имя, которое я знала с детства. Чёрная легенда послесоветской моды, человек, который когда-то одевал всех, а потом исчез из светской хроники. Высокий, худой, в чёрном пальто, с тростью. Его седые волосы были собраны в низкий хвост, глаза — как два холодных фонаря.
Он смотрел не на меня — на мои платья. Ощупывал их взглядом, как ткань пальцами.
— Это ты? — наконец спросил он, переведя взгляд на меня. — Та самая принцесса полов?
Я сглотнула.
— Меня Ника зовут, — ответила я. — А это… просто платья.
— Ничего в них не просто, — усмехнулся он. — Я пришёл предложить тебе сделку.
Он говорил медленно, выверяя каждое слово, словно тоже кроил из них выкройку.
— Я могу ввести тебя в официальный мир высокой моды. Там, где не подсобки, а сцены. Там, где твои платья увидят все, не только уставшие от глянца. Но… — он на секунду замолчал, — взамен я беру право использовать твою историю, твой образ. Принцессы полов. Я сделаю из него большое зрелище. На той самой площадке «Атриума Неба».
У меня заложило уши. «Атриум Неба»… та же сцена, где меня выставили как позорный пример. Где Мира бросила свою фразу.
Макс нахмурился, девчонки переглянулись. Я почувствовала, как между мечтой и страхом натягивается верёвка. С одной стороны — шанс, которого у меня никогда не было. С другой — ощущение, что у меня хотят забрать не только платья, но и право самому рассказывать свою историю.
— У тебя будет договор, всё законно, — тихо сказал Сагров, словно читая мои сомнения. — Ты будешь стоять там, где никто из твоих не стоял. Вопрос лишь в том, готова ли ты.
Я подписала. Почти не читая длинные строки. Мне казалось: если я упущу этот шанс, останусь навсегда в подсобке с ржавым краном. Рука дрожала, когда я выводила свою фамилию.
Через неделю по городу пошли объявления. На огромных экранах над улицами появилось моё лицо — кадр, вырванный из той самой унизительной записи: я с шваброй, растерянная, в своей юбке из халатов. Рядом крупными буквами: «Платье за полмиллиона? Иди мой полы, там как раз не хватает таких принцесс!» Теперь это был их слоган, без моего разрешения, но по договору — законно.
Под объявлениями кипели обсуждения. Одни плевались: «Продаётся, забыла, откуда вышла». Другие защищали: «Ей хотя бы дали шанс». Третьи спорили, кому вообще принадлежит эта фраза. Волна раздражения накрыла меня с головой.
Вечером, перед началом репетиций, я стояла посреди пустого подиума в «Атриуме Неба». Свет прожекторов ещё не включили, только тусклые лампы под потолком мерцали, как дальние звёзды. По гладкому полу медленно ползла уборочная машина, оставляя за собой идеальную мокрую дорожку.
Я смотрела на этот блестящий след и вдруг ясно представила: скоро я выйду здесь в платье, цена которого сравнима с чьей-то жизнью. А по краям, в тени, будут стоять такие же, как я была недавно, с швабрами в руках. Они будут ждать, когда я сделаю шаг — в их сторону или навсегда от них.
И я поняла, что главное решение ещё впереди.
Меня учили ходить, как будто я никогда не шаркала в мокрых кроссовках по плитке торгового зала.
В первый день в «Атриуме Неба» меня встретила женщина с идеальной осанкой и холодными глазами.
— Спина, — вместо приветствия сказала она, ткнув мне пальцем между лопаток. — Ты не ведро с водой несёшь. Ты — платье за полмиллиона.
Она заставляла меня шагать по узкой белой полосе, проклеенной скотчем на полу репетиционного зала. Под ногами скрипел скотч, в нос бил запах лака для паркета и дорогих духов, которым она щедро поливалась. Каждый раз, когда я машинально опускала голову, она тростью стучала по полу:
— Смотри поверх людей. Ты выше. Ты не видишь пол. Пол — это они.
Слово «они» повисало в воздухе, как плевок. Перед глазами, наоборот, всплывали наши подсобки, руки девчонок, сморщенные от воды и химии. Я спотыкалась, и она раздражённо шипела:
— Ты хочешь вернуться к своим швабрищам?
К моему прошлому они относились, как к удачному реквизиту. На второй неделе меня повели в павильон для съёмок пробного ролика. В углу уже стояла новая швабра, блестящая, лезвие тряпки идеально белое. Рядом — подставная тележка с ведром. Вся эта «нищета» выглядела чище, чем наш зал после ночной уборки.
— Встань вот сюда, — сказал режиссёр. — Сначала ты в своей старой юбке, растерянная, потом — бац! — свет, блёстки, платье мечты. Трогательная сказка. Народ такое любит.
— Это не сказка, — вырвалось у меня. — Это работа.
— Тем лучше, — отмахнулся он. — Будет правдоподобно.
Они заставляли меня снова и снова хватать швабру, поднимать глаза, будто застигли врасплох. Свет бил в лицо, деревянная ручка впивалась в ладони. Где-то на экране за кадром уже вспыхивала та самая фраза: «Платье за полмиллиона? Иди мой полы, там как раз не хватает таких принцесс!»
Я проглатывала жжение под рёбрами. Мне казалось, если сейчас я уйду, все мои платья снова будут висеть в подсобке между швабрами и ведром.
Мире никто ничего не рассказал. Я узнала об этом позже, но начало почувствовала по странной тишине в коридоре. В тот день мы репетировали на боковой сцене, а в соседнем зале шёл просмотр пробных материалов для партнёров. Дверь приоткрылась, и по полу скользнул прямоугольник яркого света.
Я услышала свой голос с экрана — тот самый, сорвавшийся в мокром коридоре: «Я просто пошла мыть пол». А потом — смех зала. И резкое:
— Вы вообще в своём уме?
Это был голос Миры.
Она вылетела в коридор, тонкая, как стальной прут, щеки вспыхнули. Её взгляд впился в меня, как игла.
— Это… ты всё согласовала? — она почти шипела. — Меня опять буду цитировать в связке с уборщицей?
Я открыла рот, но за моей спиной уже появился Лоренц.
— Никто не собирался скрывать, — мягко сказал он. — Просто вы, Мира, слишком заняты. А конфликт… конфликт всегда создаёт напряжение. Люди придут смотреть на вас обеих.
— Уберите её, — Мира ткнула в меня пальцем, будто в грязное пятно. — Я не собираюсь делить сцену с… этим.
Слово «этим» резануло сильнее любого оскорбления. Лоренц не отводил от меня взгляда.
— Ника останется, — произнёс он так спокойно, будто обсуждал цвет подкладки. — Вы недооцениваете, сколько стоит настоящая история. Тем более такая… удачно начатая.
Когда Мира ушла, хлопнув дверью, он подошёл ближе. От его пальто пахло дорогим табаком, смешанным с апельсиновой цедрой.
— Запомни, — тихо сказал он. — Власть в моде получают только те, кто не боится запачкать руки. Твоё прошлое — не позор, а инструмент. Вопрос в том, ты будешь им пользоваться или позволишь другим махать им у себя над головой.
Я тогда не поняла, что его слова — насмешка, завёрнутая в комплимент.
Тем временем в сети что‑то закипало. Сначала мне показала Марго: на её телефоне мелькнуло фото девушки в рабочем халате, перешитом по одной из моих старых выкроек. Под надписью: «Мой полы». Без запятых, как клич.
Через день таких фотографий были уже десятки. Люди снимались в переделанных куртках грузчиков, в халатах, превращённых в платья, в фартуках, сшитых, как пиджаки. Все повторяли фразу: «Мой полы». Не как приказ, а как заявление. Мои бесплатные выкройки разлетелись по чатам, как когда‑то по нашим подсобкам.
А потом начали приходить сообщения: «Нас заставляют удалять фото. Грозят увольнением». «Начальство сказало: ещё один снимок — и свободна». Лица тех, ради кого я ночами шила, вдруг стали испуганными аватарками с серыми силуэтами.
Я сидела в гримёрке «Атриума», вокруг пахло лаками, пудрой и свежей булочкой из их буфета, и понимала: мои молчаливые кивки в ответ на команды режиссёра превращают всё это в одобрение. Пока я стою на их сцене, надпись «Принцесса полов» — не протест, а афиша.
На генеральной репетиции мне впервые принесли то самое платье за полмиллиона. Его держали вдвоём, как икону. Ткань холодила пальцы, как лёд. Каждая вышитая крошечная искра казалась застывшей каплей воды. Когда его на меня надели, я почувствовала себя внутри стеклянной вазы: красиво, но нельзя пошевелиться.
— Вот теперь ты стоишь своих сукнов, — прошептала стилистка, поправляя кристаллы у моего плеча.
Я вышла на сцену под глухой шум настроечных колонок. Пол сверкал. По краям, в тени, я различала силуэты тех, кто убирал этот блеск. Их резиновые перчатки лежали на тележке у самого края сцены.
И именно тогда, из бокового прохода, как нож, вышла Мира. В своём идеальном костюме цвета мокрого асфальта, в туфлях, которые никогда не скользили по влажной плитке.
— Посмотрите, — громко сказала она, даже не глядя на меня, а обращаясь к съёмочным группам. — Вот она, случайная пыль на подоле высокой моды. Вчера — тряпка, сегодня — полмиллиона. Завтра вернётся туда, где её место.
Смех. Несколько вспышек камер. Я почувствовала, как платье тянет меня вниз, к полу, к тем самым тряпкам. Раньше я бы проглотила. Но в телефоне, который дрожал в моей ладони за минуту до выхода, я видела лица людей в переделанных халатах. Их подписи: «Мой полы».
Я вдохнула и услышала, как хрустят нитки на спине. Рука сама потянулась к украшенной бахромой линии на бёдрах. Я вцепилась в неё пальцами и рывком потянула. Посыпались крошечные блёстки, как ледяной дождь.
— Проблема не в платье, — услышала я свой голос, чужой, громкий. — Проблема в тех, кто считает людей полом под своими каблуками.
Тишина. Даже техника, казалось, перестала гудеть. Потом — взрыв гомона, крики режиссёра, чей‑то нервный смех. Камеры повернулись ко мне, как прожектора допроса. Кто‑то уже транслировал всё это в прямом эфире.
Лоренц стоял в глубине зала, прислонившись к колонне. Его глаза блестели. Он был доволен. Для него это был идеальный скандал: ставки возросли.
День показа наступил, как буря. Полгорода обсуждало, придёт ли «принцесса полов», не выкинут ли её за скандал. У входа в «Атриум Неба» собрались люди в рабочих куртках, с приколотыми бумажками: «Мой полы». Меня предупредили: «Не высовывайся к ним, руководство недовольно». Внутри, под хруст ковровой дорожки, неспешно шли те, кто привык по ней только ездить на уборочных машинах ночью, но сегодня пришёл как гость: кассирши в одолженных нарядах, администраторы в незнакомых туфлях.
По сценарию я должна была выйти в «платье‑искуплении» — ещё более тяжёлом, ещё более блестящем. Сыграть роль смиренной сказочной героини, которая всё поняла и благодарна за шанс. В ухе потрескивал наушник, голос помощника Лоренца читал отрепетированный текст.
И вдруг я поняла, что если сейчас я снова послушаюсь, надпись «Мой полы» станет просто удачным лозунгом для продажи дорогих вещиц. Я прижала ладонь к наушнику.
— Я изменю выход, — прошептала я.
— Что ты задумала? — спросил голос. Вдалеке, через слой помех, я уловила короткий смешок Лоренца. Он не остановил меня.
Музыка рванула, как водопад. В дверях, ведущих на сцену, вместо привычных вытянутых силуэтов манекенщиц застыла плотная группа людей. Настоящие уборщицы, грузчики, гардеробщицы, дежурные по залам. На них были платья и костюмы, которые я сшила почти тайком: из переработанных униформ, старых штор, мешков из‑под товара. Синие халаты превратились в пальто с широкими плечами, зелёные фартуки — в жёсткие юбки, прорезиненные перчатки — в вставки на рукавах.
Они пошли. Не привычной скользящей походкой манекенщиц, а тяжёлым, уверенным шагом людей, привыкших носить тяжести. Их шаги гремели по помосту, как марш.
Публика сначала не поняла. Потом зашумела. Кто‑то вскочил со своих мест, крича, что это провокация. Кто‑то снимал не отрываясь.
Я вышла последней.
Не в ледяном шедевре за полмиллиона, а в платье, которое мы с девчонками шили ночами. Оно казалось простым, серым, рабочим. Но стоило мне сделать шаг, как подол начал разворачиваться, словно рулон ткани. Он тянулся за мной длинным полотнищем, мягко стелющимся по полу. На этом полотне были вышиты имена: Маша, Лида, Караванщик Сергей, Лиана, Нурлан… Имена наших. Тех, кто мыл, таскал, вытирал.
Я дошла до середины, остановилась и положила поперёк помоста швабру. Прямо поперёк «дорожки славы». Деревянная ручка легла, как жезл.
— Платье за полмиллиона, — сказала я, глядя в зал, где перемигивались вспышки. — Это не тряпки на теле. Это труд, на котором вы стоите. Мои полы — ваш трон.
Музыка оборвалась, словно её кто‑то перерезал ножницами. На секунду во вселенной стало тихо.
Потом всё рухнуло.
Мира вскочила, её голос пронзил зал:
— Это диверсия! Позор для нашей марки! Снять всё немедленно!
Охрана металась между сценой и дверями, за которыми всё громче скандировали: «Мой полы! Мой полы!» Прямые эфиры одна за другой зависали, узлы сети не справлялись. Кто‑то в зале в ярости швырял пригласительные на пол, кто‑то встал и аплодировал стоя, хлопки звучали, как удары по старым батареям.
Потом были недели, смешанные в одну ночную смену. Вкладчики отворачивались от Лоренца, обвиняя его в том, что он подорвал их спокойную роскошь. «Атриум Неба» вдруг заинтересовали те, кто проверяет безопасность и условия труда: старые договоры, забытые графики, лишние смены всплывали, как мусор из забитой трубы. Профсоюзы, о существовании которых все давно лишь вздыхали, получили новую кровь и новый знак — фотографию швабры на помосте.
Меня пытались судить за срыв договора и «порчу имущества». Но каждый их официальный документ утопал в общественной волне. На моей стороне встали юристы, которые работали бесплатно, и тысячи людей, которые когда‑то стеснялись своего бейджа уборщика, а теперь пришивали к одежде маленькие кусочки моей коллекции «Мой полы».
Миру накрыла лавина чужой злости. Её обвиняли в высокомерии, ей желали зла, пересчитывали её сумки и часы. В одном из интервью она впервые опустила глаза и сказала: «Я просто никогда не думала о людях под ногами». Одни называли её слёзы игрой, другие видели в них ту самую первую трещину в глянцевой стене.
Прошли годы.
Тот самый подсобный проём, где я когда‑то прятала машинку и лоскуты между швабрами, превратился в открытую мастерскую. Стены перекрасили в светлый цвет, на крюках вместо тряпок висели рулоны ткани. Здесь мы учили детей работников сервиса кроить и шить. Наш маленький дом моды — я упорно не хотела говорить «марка» — отказался от ковровых дорожек и хрустальных залов. Мы устраивали показы в депо метро, в больничных холлах, в школьных спортзалах. Каждый раз форма превращалась в символ силы: халат — в плащ, фартук — в мундир, жилет охранника — в пальто.
Фраза «Иди мой полы, там как раз не хватает таких принцесс» ушла далеко от того вечера в торговом центре. Её разбирали в учебниках, как пример того, как язык презрения может стать знамённым словом. Её писали на бирках одежды, но рядом обязательно стояло имя швеи.
То самое платье за полмиллиона после скандала спрятали в запаснике музея моды. Иногда его доставали для выставок. Там, за стеклом, оно стояло рядом с моим простым платьем с разворачивающимся подолом. Кураторы тихо рассказывали посетителям, что когда‑то истинную стоимость перепутали местами.
В последнюю сцену своей истории я вошла сама.
Ранним утром я мыла пол в своей мастерской. Просто — тёплая вода, чистящее средство, щербатое ведро. Воздух пах тканью, мелом и влажным деревом. Я была в простой рабочей одежде нашей же марки, рука привычно вела швабру от стены к двери. Никто меня к этому не принуждал. Это был ритуал. Память.
Дверь тихо скрипнула, и в проёме появилась девочка. Тёмные волосы, прямой подбородок, знакомый изгиб губ. Дочка Миры. Она робко переминалась у порога, будто боялась наступить на ещё влажный след.
— Можно… я тоже попробую? — спросила она, глядя на швабру, а не на манекены.
Я посмотрела на её аккуратные кроссовки, на её взгляд — без высокомерия, только с любопытством. И улыбнулась.
Я протянула ей не только швабру, но и сложенный пополам лист с наброском нового платья.
— Держи, — сказала я. — У нас тут пол и сцена всегда идут вместе.