Я не сразу поняла, что выхожу замуж не за одного мужчину, а сразу за двоих: за Сергея и за его маму. Тогда это казалось милым преувеличением. На свадьбе он, сияя, обнимал меня за талию и шутил:
— Вот увидишь, моя мама тебя так полюбит, что будешь ревновать меня уже к ней.
Я смеялась, поправляла фату, вдыхала запах дешёвых лилий с ресторанных ваз и верила, что это просто слова. Все же говорят, что мужчина, любящий маму, будет хорошим мужем. Меня никто не предупредил, что можно любить так, что рядом ни для кого больше не останется места.
В нашу первую брачную ночь мы вернулись в съёмную однокомнатную квартиру, измученные, но счастливые. Я сняла туфли, опустилась на край дивана, ноги гудели. Сергей подошёл, поцеловал меня в макушку, и в этот момент его телефон пискнул. Знакомая уже мелодия, как детская песенка. Он выдохнул:
— Это мама, наверное, доехала ли.
И ушёл в коридор. Я слышала его голос — вдруг мягкий, почти мальчишеский:
— Мам, ну что ты, всё хорошо… Да, накормлены… Да, Лена нормальная… Мам, ну прекращай, я уже взрослый.
Слово «взрослый» под его ласковое бормотание звучало смешно. Тогда я только улыбнулась.
Первые дни после свадьбы я жила как во сне. По утрам варила ему кофе, жарила яичницу, старалась сделать наш маленький дом похожим на настоящий. Пахло жареным луком, хлебом из ближайшей пекарни, свежим стиральным порошком на только что развешанном белье. Сергей выходил из душа, тёплый, с влажными волосами, садился за стол и тут же тянулся к телефону.
— Надо маме позвонить, — словно оправдывался он. — Она переживает.
Он звонил «просто так» по нескольку раз за день. Спрашивал, какую колбасу лучше брать, как выбрать постельное бельё, стоит ли ему соглашаться на подработку, как стирать его рубашку, чтобы воротник «был как у мамы». Я улыбалась, шутила, что у меня конкуренция, и искренне старалась не ревновать.
Первая трещина появилась, когда я сварила борщ. Я долго стояла у плиты: жарила свёклу, нюхала, достаточно ли кислый, резала чеснок, вспоминала, как учила мама. Квартира наполнилась густым, тёплым запахом: капуста, лавровый лист, мясо. Я поставила тарелку перед Сергеем, даже зеленью посыпала, как в книгах пишут.
Он зачерпнул ложку, пожевал, нахмурился.
— Неплохо, — сказал задумчиво. — Но у мамы бульон… ну, такой прозрачный-прозрачный. И свёклы она кладёт меньше. Надо у неё спросить, как правильно.
Слово «правильно» меня кольнуло, как булавкой. Но я проглотила, улыбнулась:
— Спроси, конечно. В следующий раз получится лучше.
В следующий раз снова получилось «не как у мамы». Оказалось, у меня всё «не как у мамы»: я не так режу салат, не так застилаю кровать, не туда ставлю кастрюли. Галина Павловна, его мама, сама появлялась у нас как-то незаметно. Звонок, её резкий, уверенный голос в домофон:
— Сыночек, это я. Открывай.
Она входила, прижимая к груди пакет, от неё пахло стойкими духами с тяжёлыми сладкими нотами и свежим холодом улицы. Окидывала взглядом нашу комнату, как проверяющая.
— Так, диван у вас стоит неправильно. Надо к стене, чтобы пространство было. И шторы слишком тёмные, Леночка, молодёжи нужны светлые тона. Ты чего такая бледная, кстати? Помаду бы поярче. Мужику приятно, когда жена как картинка.
Сергей хмыкал, поддакивал:
— Мам, ну ты у нас специалист. Скажи им с папой, как лучше.
«Им» — это были мы с ним. Как будто я не жена, а приложение к общему хозяйству.
Когда Сергею предложили перейти в другой отдел, он вечером сел на край стола, покачивая ногой.
— Слушай, там работа серьёзнее, денег больше, но график жёсткий. Надо с мамой посоветоваться, она в этом понимает.
— А со мной? — вырвалось у меня.
Он посмотрел удивлённо, даже обиделся.
— Ну ты же не работала в такой сфере. Мама взрослый человек, опытный. Мы сначала с ней обсудим, а потом тебе расскажу.
«Мы с ней». Опять это «мы».
Про детей разговор тоже начался не в нашей постели и не в нашей кухне. Сначала Галина Павловна на очередном визите хмыкнула:
— Что-то вы не торопитесь меня радовать.
Я смутилась:
— Мы решили немного пожить для себя.
Она посмотрела так, будто я только что сказала что-то безумное.
— Это кто решил? Сыночек мой сказал, что вы сами ещё дети, и я ему сказала: правильно, рано. Вот когда устроитесь как следует, тогда уже и подумаете. А пока пусть Лена учится за тобой ухаживать.
Праздники стали отдельной пыткой. В первый наш общий Новый год мы поехали к ним. Я с утра делала «свой фирменный» салат, старалась, чтобы его можно было гордо поставить на стол. В их квартире всегда пахло жареным мясом, мандаринами и каким-то старым ковром. Телевизор гудел с самого утра, на кухне шипели сковороды. Галина Павловна носилась, бренчала крышками, посматривала на меня прищуром.
— Леночка, чего ты как гостья? Возьми тряпку, вытри стол. У нас не любят без дела стоять.
Во время застолья она отпускала замечания, как будто между прочим:
— Ой, Серёженька, помнишь, как я тебе в детстве оливье делала? Он только мой ел, к чужим даже не притрагивался.
— А я и сейчас только твой ем, — громко сказал Сергей и засмеялся, чокаясь рюмкой с её братом. — Ленины салаты пока учатся.
Слово «пока» прозвучало как приговор. В груди всё сжалось, но я натянула улыбку, как одеяло на кривую кровать. Домой мы вернулись поздно, молчаливые. На кухне, под гул холодильника, я тихо спросила:
— Зачем ты так сказал при всех?
Он вспыхнул:
— Да что я такого сказал? Ты всё преувеличиваешь! У мамы действительно вкуснее, ты обиделась, что ли? Смешно. Хочешь — научись так же готовить, и не будет повода.
Потом добавил, уже горячее:
— И вообще, если тебе моя семья не нравится, я спокойно могу уехать к маме. Там меня хоть понимают.
Эта фраза стала припевом каждой нашей ссоры. Стоило мне намекнуть, что мне больно или обидно, он начинал:
— Да я соберу вещи и уйду, и всё. Ты меня от мамы оторвала, жизнь испортила.
Я каждый раз хваталась за него, словно за край обрыва:
— Не говори так, пожалуйста. Я люблю тебя. Мы же семья.
На слове «семья» он нервно усмехался, отводил глаза.
Месяцы тянулись, как мокрое бельё на верёвке. Снаружи у нас всё выглядело прилично: совместные фотографии на полке, аккуратные кружки, покрывало без пятен. Внутри — постоянное ощущение третьих рук, которые поправляют подушки, сдвигают тарелки, регулируют громкость наших разговоров.
Перелом случился в один, казалось бы, обычный вечер. Мы решили устроить семейный ужин у нас. Пригласили его родителей и мою мать. Я суетилась на кухне с утра: запекала курицу с чесноком и розмарином, чистила картофель, тёрла морковь. В духовке потрескивала корочка, по квартире разливался тёплый, уютный запах. Я хотела, чтобы всем было вкусно и спокойно.
Гости пришли почти одновременно. В прихожей сразу стало тесно, запахи духов перемешались, звенели голоса. Галина Павловна принесла огромный салат в своей любимой стеклянной миске.
— На всякий случай, — с особым акцентом сказала она. — Мало ли что там Леночка приготовила.
Мы сели за стол. Вилки звякали о тарелки, кто-то рассказывал смешной случай, моя мать пыталась поддерживать беседу. Я заметила, как Галина Павловна пробует мой салат, медленно жует, потом кладёт вилку, даже не наполовину опустошив тарелку.
— Солоновато, — произнесла она небрежно, но так, чтобы все услышали. — Но ничего, молодая, научится.
В груди у меня что-то оборвалось. Я сделала вид, что не услышала. Встала, пошла на кухню за горячим. На кухне было душно от духовки, стекло запотело, где-то капала вода из крана. Я поставила противень на стол и вдруг почувствовала, как по спине стекает пот, а к горлу подступает ком.
В этот момент на кухню ворвался Сергей. Дверь ударилась о стену. Лицо у него было перекошено, глаза блестели каким-то странным блеском.
— Я так больше не могу! — почти выкрикнул он, даже не глядя на меня. — Я ужасно скучаю по маме! Понимаешь? Ужасно!
Слова, сказанные в двух шагах от меня, будто обращались к пустоте. Я застыла с полотенцем в руках.
— Ты разрушила мою жизнь, — продолжал он, размахивая рукой в сторону комнаты, где за стеной сидели наши матери. — Оторвала меня от единственного родного человека! Заставила жить в этой коробке, вдали от мамы, от нормальной семьи!
Каждое его слово било, как ложка по стеклянной миске. Звук, от которого хочется зажать уши. Я стояла у плиты, и мне казалось, что запах чеснока вдруг стал резким, неприятным, тяжёлым.
В дверях кухни появилась Галина Павловна. Она вошла неспешно, как будто знала, что застанет именно такую картину. Увидела сына, всплеснула руками, но в глазах её на мгновение мелькнуло то самое торжество, которое я раньше списывала на моё воображение.
— Сыночек, — протянула она, подходя к нему. — Ну что ты… Иди ко мне.
Он шагнул к ней, уткнулся лицом в её плечо. Она обняла его, прижала, гладя по спине, как маленького. Их силуэты слились у дверного косяка, оставляя меня на фоне коробок с крупой и кастрюль. В собственном браке я вдруг стала лишним человеком, статисткой на чужом семейном празднике.
Я смотрела на них и вдруг поняла так ясно, как, наверное, чувствуют только перед обрывом: это не мой муж стоит, это сын своей матери. А я всего лишь помеха их слиянию, случайное препятствие, которое можно убрать, переставить, вычеркнуть.
В голове, словно кто-то щёлкнул выключателем. Слёзы, которые уже подступали, замерли. Звуки из комнаты — смех моей матери, позвякивание посуды — стали далёкими, как будто доносились из соседнего дома. Я медленно повернулась к плите, выключила духовку, аккуратно накрыла курицу фольгой, чтобы не остыла.
В этот момент я впервые не стала оправдываться, не побежала к нему уговаривать, не стала объяснять, что я тоже его семья. Я молча стояла у кухонного стола и собирала внутри себя осколки собственного достоинства, как битое стекло с пола — осторожно, чтобы не порезаться ещё сильнее. Вместе с ними в голове, тихо, без лишних слов, начал складываться другой рисунок: не очередной ужин, не новый рецепт, не разговор по душам.
Это был план решающего удара.
В тот вечер всё было до смешного обычным. На плите тихо булькал суп, на сковороде дожаривались котлеты, и запах лука вперемешку с лавровым листом тянулся по всей квартире. В прихожей, на полке под зеркалом, лежала маленькая коробочка с аккуратно перевязанной лентой — мой подарок на нашу годовщину. Я сама себе сказала: не напоминать. Ни слова.
Часы на стене в кухне отстукивали каждую минуту особенно громко, будто подчеркивали: вот ещё одна, в которой он ничего не вспомнил. Я нарезала хлеб, поправила салфетку у его тарелки, нашла в шкафу одну-единственную целую свечку, поставила рядом с салатницей — и тут услышала, как щёлкнул замок в двери.
Сергей зашёл, тяжело бросил сумку в прихожей, ногой стянул ботинки, не глядя. Прошёл мимо стола, на бегу ткнул пальцем в телефон, который тут же ярко загорелся в его руке. На запястье у него блестела та самая старая цепочка, которую когда-то купила ему Галина Павловна, и почему-то именно эта деталь больно резанула взгляд.
— Поел бы сначала, — тихо сказала я, отслеживая, как по его лицу пробегают тени от света экрана.
— Не хочу, — отмахнулся он. — Подожди, мама пишет.
Слово "мама" в этой квартире всегда прозвучало громче остальных, как будто у него в горле стоял отдельный динамик специально для него. Он углубился в переписку, уголки губ скривились.
— Она там одна, — буркнул он спустя минуту, отрываясь от телефона и уже заводясь, хотя я ещё ничего не успела сказать. — Ей плохо. А я тут, понимаешь, в четырёх стенах заперт.
Я посмотрела на аккуратно сложенную скатерть, на свечку, которую так и не зажгла.
— Сегодня... особенный день, — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой узел.
Он нахмурился:
— Какой ещё особенный?
Я повернула к нему коробочку с ленточкой. Его взгляд скользнул по ней, словно это была пустая чашка.
— Ты серьёзно? — раздражение вспыхнуло мгновенно. — Ты опять начинаешь с этих дат? Я и так на работе, как белка в колесе, а ты… годовщины ей подавай.
Он уже входил в привычный разгон. Я видела это сотни раз: как внутри него что-то переключается, голос становится резче, плечи дергаются.
— Я бы с радостью сейчас сидел за столом у мамы, — выкрикнул он, схватив со стула свою рубашку и швырнув её на пол. — У нормального человека, у нормальной семьи! А не вот это всё… твои свечки, твои драмы!
Рубашка с мягким хлопковым шорохом упала к моим ногам. Серебристый телефон в его руке блеснул, он резко нажал на экран, поднося к уху.
— Сейчас, сейчас, мам, — уже почти кричал он в пустоту, хотя гудки ещё даже не пошли. — Я не знаю, сколько я это выдержу! Я жалею, что вообще женился, слышишь? Жалею!
Каждое "жалею" отскакивало от стен, как мяч, и возвращалось мне в грудь.
— Сергей, — я попыталась, скорее по привычке, чем из надежды, заговорить спокойно. — Не кричи, соседи…
— Да плевать мне на соседей! — заорал он так, что стекло в кухонной дверце дрогнуло. — Я по маме скучаю, понимаешь? По тому, кто меня правда любит. Я к ней поеду. Всё, хватит.
Гудки оборвались, на том конце сняли трубку. Я услышала тоненькое, вздрогнувшее: "Сыночек?" — и тут внутри меня что-то… не сломалось даже, а как будто замерло. Как старые часы, у которых внезапно закончился ход.
— Мам, я к тебе переезжаю, — выдохнул он, и голос его странно смягчился. — Я больше не могу так жить.
Я подошла к двери комнаты и просто тихо закрыла её изнутри, оставив его в четырёх стенах со своим криком и маминым "ой, бедный". Щёлчок замка прозвучал кратко и окончательно.
На антресолях в прихожей хранились два чемодана. Один — его любимый, с чуть поцарапанными углами, второй — старый, ещё с моих студенческих времён. Я подставила стул, потянулась. Пахнуло пылью и чем-то знакомым, почти забытым — тем ощущением, когда собираешься в дорогу и не знаешь, что тебя ждёт.
Я стащила чемодан на пол. Пластик глухо стукнулся о паркет. Внутри комнаты Сергей всё ещё кричал, теперь уже перебивая мамины вздохи. Я ловила отдельные фразы:
— …заставила меня…
— …выживает из дома…
— …я тебя никогда не брошу, мам…
Я открыла шкаф. Его рубашки висели ровным строем, по порядку: в клетку, однотонные, любимая синяя, в которой мы расписывались. Я сняла их одну за другой, сложила аккуратной стопкой в чемодан. Рядом — джинсы, свитер с вытянутыми рукавами, в котором он любил сидеть перед телевизором, документы в синей папке, которую я сама когда-то подписала его рукой.
Руки двигались размеренно, словно выполняли давно выученное упражнение. Не тряслись. В груди было пусто, тихо. Ни обиды, ни злости. Только усталость такая глубокая, что даже слёзы на неё не находились.
Ночь прошла в вязкой, тяжёлой тишине. Он так и заснул в комнате, не выйдя ни разу. Я легла на наш широкий диван поперёк, будто занимая пространство впервые только для себя. Долго смотрела в темноту и прислушивалась — к себе. Там, внутри, было гулко и непривычно спокойно.
Утром серый свет просочился сквозь щели жалюзи. В кухне мирно шипел чайник, его тонкий свист почти ласкал уши. Я уже успела умять одеяло в аккуратный прямоугольник, убрать со стола вчерашнюю неслучившуюся годовщину. Чемоданы стояли в коридоре у стены, как два молчаливых свидетеля.
Дверь комнаты распахнулась рывком.
— Где мой паспорт? — рявкнул Сергей, вылетая в коридор босиком. Глаза покрасневшие, волосы взъерошены, на щеке след от подушки. — Я уезжаю к маме. Сегодня же.
— В папке, в чемодане, — ответила я ровно, не оборачиваясь сразу, размешивая ложкой сахар в своей кружке.
— В каком ещё чемодане? — он, наконец, заметил их. Шагнул ближе, открыл, замолчал. Я повернулась. Вид его собственных сложенных вещей почему-то возмутил его сильнее всего.
— Ты что, меня выгоняешь? — голос сорвался на визг. — Да как ты…
Я не дала себе в этот момент ни вздрогнуть, ни оправдаться. Молча прошла мимо него, взялась за ручку большего чемодана. Колёсики жалобно заскрипели, но поехали. Второй я подтолкнула ногой. Мы добрались до двери. Замок щёлкнул так, будто отсоединял отдельную часть моей жизни.
В подъезде пахло старой краской, мокрой тряпкой и чем-то ещё детским — кто-то на нижнем этаже только что вылил воду после мытья пола. Я выкатила чемоданы к лифту, нажала кнопку. Металлические двери разошлись с привычным гулом.
Сергей стоял на пороге квартиры, слегка осевший, в мятой футболке, растерянный. В руках он всё ещё сжимал телефон.
Я протянула ему связку ключей, ту самую, которую когда-то в день росписи положила ему на ладонь со словами: "Теперь это наш дом".
— Ты уже взрослый, — произнесла я медленно, подбирая каждое слово. Голос звучал неожиданно спокойно, почти чужим. — Иди туда, куда так рвёшься.
Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. Что-то хотел сказать, рот приоткрылся, но в этот момент лифт издал нетерпеливый глухой сигнал. Время словно толкнуло нас в спину.
Он забрал ключи. Взялся за ручки чемоданов. Наши пальцы на мгновение почти коснулись друг друга — и разошлись. Он зашёл в лифт, чемоданы загромыхали на пороге. Я осталась снаружи.
Двери медленно поехали, сдвигаясь, и на долю секунды его лицо оказалось в узкой щели — знакомое до мельчайших черт и уже какое-то далёкое. Щёлк. Металл сошёлся. Шорох троса, гул, шаги исчезли вниз.
Подъезд снова наполнился только привычными звуками: где-то наверху шаркнула швабра, хлопнула дверь чужой квартиры. Я стояла у лифта, ладонь ещё помнила холод металла кнопки, и понимала: вот он, тот самый решающий удар, который я так долго откладывала.
Потом была оглушительная тишина. Квартира, в которой всегда кто-то бурчал, стучал, спорил по телефону с мамой, вдруг стала настолько тихой, что я слышала, как в своей чашке остывает чай.
Я училась заново жить одна. Спать поперёк кровати. Оставлять на столе только одну тарелку. Развешивать полотенца так, как удобно мне, а не "как у мамы принято". Училась не вздрагивать от каждого звонка, не хвататься за трубку с мыслями: "Что опять скажет Галина Павловна".
Она первое время звонила часто. Сначала кричала, обвиняла, говорила, что я разрушила её семью, что её мальчик теперь несчастен. Потом плакала, умоляла "передумать" и "принять обратно", потому что ей тяжело одной с его вспышками. Я слушала эти схлипывания в трубке и вдруг ясно слышала: там, на том конце, нет ни слова про него самого, только про неё и её страх остаться без своего взрослого ребёнка.
Однажды я просто не взяла трубку. Потом ещё раз. И ещё. И в какой-то момент заметила: в голове стало тише. Третий голос — её, навязчивый, оценивающий, всё комментирующий, — стал отдаляться, как радио, которое забыли выключить в соседней комнате.
Развод был холодным и будничным, как районный отдел, в котором всё давно покрыто тонким слоем пыли. Скрипели стулья, хрустела бумага, кто-то в очереди обсуждал, где дешевле купить зимние сапоги. Мы с Сергеем почти не смотрели друг на друга. Он подписывал бумаги быстро, сосредоточенно, словно заполнял очередную анкету. Я поставила свою подпись и вдруг ощутила странное облегчение — как будто мне вернули паспорт, который когда-то давно забрали и забыли вернуть.
Про его жизнь после я знала только по обрывкам: кто-то из общих знакомых обмолвился, что он вернулся к маме, что они там опять живут вдвоём, как до нашего брака. Что Галина Павловна радуется, что "наконец-то её сыночек дома". А потом, через пару лет, в другой беседе мелькнуло совсем другое: что Сергей вроде бы снял отдельную квартиру, что им обоим стало тяжело — два взрослых человека в одной маленькой кухне, где всё расставлено по её правилам ещё с тех времён, когда он был школьником.
Мне рисовалась их кухня: те же занавески, те же тарелки, запах густого супа, а напротив друг друга сидят два человека, уже не мать и маленький мальчик, а женщина и мужчина средних лет, которым вдруг не о чем говорить, кроме воспоминаний. И как в какой-то момент до них двоих доходит: её любовь, которой она так гордилась, стала для него клеткой, мягкой, но всё равно клеткой.
Прошло ещё несколько зим. Я переехала в другую квартиру, но в том же доме: так вышло, что освободилось жильё на несколько этажей выше, и я решилась. Подъезд был тот же — с облупленной краской, с детскими рисунками на стенах, с тем самым лифтом, двери которого однажды захлопнулись между мной и моей прежней жизнью.
В тот день я возвращалась с работы, в руках шуршал пакет с продуктами: запах укропа, свежеиспечённого хлеба, в пакете звякнула стеклянная банка с вареньем. Вошла в подъезд, двери мягко хлопнули за спиной. Я машинально нажала кнопку лифта и подняла глаза — и увидела, как с лестницы спускается он.
Сергей. Постаревший, поседевший у висков, в простом тёмном пальто. Плечи стали шире, взгляд — спокойнее. В руках у него не было телефона, и это почему-то бросилось в глаза в первую очередь.
Мы остановились напротив, на расстоянии вытянутой руки. Несколько секунд просто смотрели друг на друга, слушая, как где-то наверху монотонно гудит старый трубчатый обогреватель.
— Здравствуй, Лена, — первым заговорил он.
— Здравствуй, — сказала я и неожиданно для себя улыбнулась. Без напряжения, без привычки прятать губы, чтобы не выдать дрожь.
Пауза уже не казалась мучительной. Просто пауза между двумя взрослыми людьми.
— Я много раз хотел тебя найти, — он говорил медленно, будто подбирая слова, которые раньше не умел произносить. — Но решил, что если судьба надоумит, сами пересечёмся. Наверное, вот… она и надоумило.
Я кивнула. В глубине души что-то ёкнуло, но не болью — узнаваемостью. Это был всё тот же человек и уже совсем другой.
— Я хотел… поблагодарить тебя, — он выдержал мой взгляд. — За тот день. За чемоданы у лифта. Тогда мне казалось, что ты поступаешь жестоко. А потом я понял: если бы ты не выставила меня тогда… Я бы так и остался там, в маминой кухне, в её тапочках. Вечно.
Его слова повисли в воздухе, как запах свежей краски, который сначала раздражает, а потом вдруг нравится.
— Я тоже была не святой, Серёжа, — спокойно ответила я, впервые за столько лет назвав его по имени без зацепки в горле. — Я слишком долго терпела. Слишком долго притворялась, что всё в порядке. Тем самым помогала вам двоим держать меня между вами. В этом моя вина.
Он тихо выдохнул, как будто ждал обвинений, а получил признание.
— Я теперь живу отдельно, — коротко сообщил он, будто отчитываясь, но в его голосе не было больше того мальчишеского восторга "мама сказала". — Работаю, сам за себя отвечаю. С мамой… общаемся, но уже не так. Она пока учится отпускать. Я тоже.
— Я рада, — и в этот раз это была правда, без натяжки.
Лифт издевательски вовремя звякнул, двери открылись, выпуская на нас тёплый, чуть душный воздух шахты. Мы оба обернулись, потом снова взглянули друг на друга.
— Береги себя, Лена, — тихо сказал он.
— И ты, Сергей, — ответила я.
Мы не обнялись, не обменялись номерами, не стали обещать "созваниваться". Просто разошлись в разные стороны: он направился к выходу из подъезда, его шаги скрылись за поворотом, а я вошла в лифт и нажала свою кнопку.
Когда двери закрылись, я на секунду увидела в отражении ту самую женщину, которая когда-то стояла здесь, отпуская своего мужа к его маме. Но теперь у неё в глазах не было ни ужаса, ни отчаяния. Только усталость, принятие и тихая уверенность.
Двери раскрылись на моём этаже. Я вошла в свою новую квартиру. Здесь не было чужих тапок у двери, в прихожей стоял только мой одинокий зонт. На стене висели фотографии, на которых я была одна или с друзьями, а не втроём, где всегда обязательно присутствовал ещё чей-то взгляд из рамки.
Я поставила пакет на кухонный стол, открыла окно. В квартиру ворвался вечерний город: далёкий гул машин, чьё-то негромкое радио из соседнего дома, запах мокрого асфальта. И в этой какофонии особенно ясно слышалось одно — отсутствие криков о маме, отсутствующий голос, который раньше перекрывал всё.
Эта тишина звучала, как самая желанная музыка моей свободы.