Дождь в Зоне был не водой, а жидкой тоской. Он стекал по рваному брезенту навеса, под которым сидел Мерлин — сталкер, умевший отыскать любой артефакт. В его руках, привычных к тяжести оружия и холодному металлу находок, теплился синим светом «шар молний». Ценная добыча, но не она заставляла сердце биться с такой глухой тревогой. Впереди, посреди поля, поросшего мутировавшим бурьяном, стояла она. Дверь. Настоящая дубовая, с потёртой латунной ручкой, не прикреплённая ни к какой стене. Аномалия уровня «Вой», но без её характерного гула. Лишь тихая, звенящая в костях статика, будто само пространство затаило дыхание.
В наушнике хрипел голос. Сухой, безэмоциональный. Дьяк. Никита Павлович Дьяконов, учёный-теоретик из «Чистого неба». Его интересовали не столько артефакты, сколько сами разрывы реальности.
— Мерлин, доложите обстановку. Артефакт стабилен?
— Стабилен. Но здесь… объект. Дверь. Обычная, деревянная. Стоит одна.
В эфире повисла пауза, но Мерлин кожей почувствовал, как на том конце провода загорелись холодные, аналитические глаза учёного.
— Не приближайтесь. Координаты зафиксированы. Я выдвигаюсь с группой. Это может быть временной разлом. Любой контакт чреват непредсказуемыми последствиями.
Приказ рассыпался в шуме помех. Связь прервалась, и последние слова Дьяка потонули в шипении. Рука, будто ведомая чужим шёпотом, потянулась вперёд сама. Любопытство жгло изнутри, острое и неумолимое. Он подошёл ближе, ощущая под ногами хруст веток. Повернул тёплую, почти живую ручку. Дверь бесшумно поддалась, без скрипа.
Давление в ушах сменилось ватной невесомостью. Гнилостный запах Зоны — смесь озона, ржавчины и тлена — растворился, уступив место густому аромату нагретого асфальта, полыни и свежескошенной травы. Вместо гниющего поля — яркий, режущий глаза день. Солнце. Двор пятиэтажки, песочница, крики детей. Он стоял, ошеломлённый, в полном обмундировании, с противогазом на поясе и автоматом за спиной. Из открытого окна лилась песня «Машина времени» — горьковатые, ироничные строки о времени.
Нам уготовано, мальчик мой,
Лёгкое это бремя —
Двигаться вдоль по одной прямой,
Имя которой Время.
Памяти с ней не совладать,
Значит, нам повезло.
Время учит нас забывать всё:
И добро, и зло.
«Машина времени» Время
И он увидел её. Девушка в клетчатом пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались тёмные, непослушные пряди. В её руках, покрасневших от холода, болталась сетка с пустыми молочными бутылками. Она смотрела на него с озадаченной тревогой и нескрываемым изумлением.
— Ой! — вырвалось у неё, и это был чистый, звонкий звук, которого он не слышал годами. — Вы… это у вас такой костюм? На съёмки фильма про войну? Или… — Её взгляд, тёплый и любопытный, скользнул по его грубому комбинезону, зацепился за противогаз. — Или вы с какого-то учения? С завода?
Он стоял на окраине тихого посёлка. На стенде у подъезда — плакат «Труд облагораживает человека!» с улыбающейся девушкой в косынке. Внизу — 1986 год. По спине Мерлина пробежал ледяной, отчётливый мороз.
— А сегодня какое число? — спросил он, не узнав собственного, хриплого от напряжения голоса.
— Двенадцатое апреля, — ответила она, и в её глазах плеснулось сочувствие, смешанное с настороженностью. — Вы, наверное, заблудились?
Мерлин не ответил. Воздух пах. По-настоящему. Выпечкой из ближайшей кухни, тополиными почками и… абсолютной, звенящей нормальностью. Тишиной «до». До того, как через две недели одно слово станет синонимом конца света.
— Мужчина, вы в порядке? — Её голос, мягкий и живой, вывел его из ступора. — Вы… с военных учений? — Она кивнула на его тактический жилет, на прибор на поясе. — Хотя… Тут и полигона рядом нет. Вы точно заблудились?
— Да, — хрипло отозвался он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знает. Никто здесь не знает. — Совсем заблудился.
— Меня Люба зовут, — представилась девушка, и её губы тронула осторожная, ободряющая улыбка. — Давайте я вас хоть чаем напою. Вы совсем промокли.
Так он вошёл в её мир. Мир, где за окном библиотеки, в которой она работала, лежал грязный, ноздреватый апрельский снег. Мир, где её десятилетний брат Серёжа мечтал о велосипеде к лету. Мир, где подруга Наташа жаловалась на скучного жениха Арсения, а сам Арсений, он же Сеня, ворчал на партию, но тихо, на кухне, за плотно прикрытой дверью. Мир, живущий в неведении. С отсчётом, который знал только он: 14 дней до взрыва.
Снаряжение он спрятал в старом, пахнущем грибной сыростью и мышиным помётом сарае на краю леса. Артефакт, «шар молний», пульсировал там ровным, убаюкивающим светом, будучи якорем, удерживающим дверь-калитку в покосившемся заборе. Он стал Мишей, «дембелем», который приехал к дальним родственникам. Служил в Афгане — отсюда, мол, молчаливость, заторможенность и странные взгляды.
— Перепутал адрес, — соврал он, отводя глаза. — Надо связаться с родственниками, а пока… негде остановиться. Где здесь какая-нибудь гостиница?
— Гостиница? — Люба покачала головой, её тёплый взгляд скользнул по его лицу, остановился на грубой, но чистой клетчатой рубашке её отца, которую он теперь носил. — Какая тут гостиница? Разве что в Припяти.
Она помолчала, разглядывая его стоящую у стула сумку — всю его здешнюю «биографию» в одном узелке. Отец Любы уехал на север, на заработки. Она жила с тётей. Мама умерла давно. Решение созрело быстро, подсказанное искренним участием и какой-то беззащитностью, читавшейся в его напряжённой позе.
— Я у тёти Нины живу — я и брат Серёжа. А папина квартира пустует. — Она встретила его взгляд, и в её глазах не было ни жалости, а твёрдая, тихая решимость. — Поживите там, пока не свяжетесь с родными. Там всё есть.
Так он получил ключ. Не от квартиры — от кусочка её мира.
Люба стала его спасением и его пыткой. Она водила его по лесу, где земля под ногами упругая и влажная, а воздух звенел от предвкушения лета. Она находила первые подснежники, их хрупкие стебельки ломались в пальцах с тихим щелчком, и она вкладывала цветы ему в ладонь. Её рука в его ладони тёплая, живая точка отсчета, якорь в этом тихом, обречённом раю. Он влюблялся. В каждый её смех, от которого щемило под рёбрами. В каждую её наивную надежду на завтра, которое, как он знал, будет отравлено ядом, ещё не пролившимся в землю. Его цель кристаллизовалась, обрастая плотью холодного ужаса: спасти её. Вытащить отсюда до 26 апреля. Любой ценой.
Познакомился с Арсением. Сеней. Бывшем парнем Любы, чей тяжёлый, ревнивый взгляд всё ещё цеплялся за неё, будто клеймо. Он был высок, широк в плечах, его кулаки, лежавшие на столе, напоминали молоты. Он сразу невзлюбил «непонятного тихоню» Мишу.
Пришёл к тёте Нине, якобы розетку починить. Знал, что Люба с чужаком будут там. Вечером за столом, пропитанным запахом самогона и селёдки, Сеня налил, толкнул стопку через стол.
— Ты тут надолго? — голос его был глуховат, в нём вибрировала угроза. — А то Любка у меня девушка правильная, нечего ей с приблудными связываться.
Люба молчала, глядя в тарелку, но её шея и щёки залились алым румянцем. Михаил чувствовал, как мышцы на его спине сами собой напряглись, готовые к рывку. Сеня — часть этой «нормальности». Часть мира, который он хочет для неё сохранить. И самая явная угроза прямо сейчас.
— Я уже не твоя девушка, Сеня, — тихо, но чётко сказала Люба, поднимая на него глаза. — И нечего тебе здесь указывать. Отец…
— Папа бы не одобрил, — с самодовольной, ухмыляющейся усмешкой Сеня поднял вверх указательный палец, будто ставя точку в споре.
Михаил медленно разжал пальцы под столом. Он мог бы сломать этому наглецу руку за секунду. Но не здесь. Не сейчас. Он встретил взгляд Арсения.
— Зачем пришёл? — его собственный голос прозвучал низко и спокойно, с той внутренней силой, которую он давно забыл скрывать. — Ты не у себя дома.
Сеня на мгновение опешил, отхлебнул из стопки. Его пьяный мозг медленно перерабатывал это.
— А ну, да… — кивнул он. — Забыл… — Его взгляд скользнул к Любе, к пустой стопке. — Так я что… Розетку делал. Тётка Нинка просила ещё и шкаф отремонтировать…
— Спасибо, Сеня, — голос Любы стал ледяным. Она посмотрела на Михаила. — Миша уже всё починил.
Наступила тягучая пауза. Сеня мотнул головой, будто сгоняя назойливую муху.
— Ну и молодец, — пробормотал он неожиданно быстро, поднимаясь. — Тогда я пошёл.
Дверь захлопнулась с глухим стуком. В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов. Люба стояла, слегка дрожа. Потом её пальцы, лёгкие и прохладные, коснулись его плеча через тонкую ткань рубашки. Он обернулся. Их взгляды встретились — в её глазах металась растерянность, благодарность и что-то ещё, трепетное и новое. Потом она приподнялась на цыпочки, и её губы, мягкие и пахнущие чаем, коснулись его. Это был не страстный поцелуй, а клятва, тихий ответ на немой вопрос. Ответ, что он здесь не чужой. И что она теперь под его защитой.
С десятилетним братом Любы отношения сложились, словно взрослый парень и мальчик знали друг друга давно. Мальчишка, сметливый и любопытный, сразу раскусил, что «дембель» — не просто тихоня, а человек с тайной. Он выследил его до старого сарая на выгоне, но не стал выдавать, просто сидел на завалинке и наблюдал.
— Ты шпион? — как-то прямо спросил он, когда Мерлин вышел, потягиваясь.
— Нет, — устало ответил тот. — Просто заблудившийся.
— А в том сарае что? Там твоя ракета?
Сталкер невольно усмехнулся. Он посмотрел на мальчишку: живые глаза, веснушки, пальцы в зелёнке после драки с хулиганами. В нём светилась та же неуёмная энергия, что и в Любе, но смешанная с мальчишеской дерзостью.
— Там всякий хлам. Хочешь посмотреть?
Так начались их встречи. Серёжа стал частым гостем в сарае. Мерлин, соблюдая осторожность, показывал ему безобидные артефакты: «камушек», который теплился в руках («Это батарейка!» — решил Серёжа), обрывок карты на непонятной ткани («Секретная!»). Мальчик был в восторге. Для него Миша-Мерлин стал воплощением приключений из книжек про путешественников.
Однажды Серёжа, помогая перекладывать ящики, нашёл гильзу. Не обычную, охотничью, а странную, от пистолета Стечкина, с зоны, со следами эрозии и едва заметной синей окалиной по краю.
— Ого! Гибридная! — ахнул он, пользуясь своим новым любимым словом от Миши. — Это с твоего корабля?
— С моего… корабля, — тихо согласился Михаил. Он взял гильзу, повертел в руках. Она холодная и тяжёлая. След выстрела, который он никогда не сделал, но всегда носил с собой на удачу. — Хочешь? Сделаем амулет.
Он нашёл крепкий шнурок, продел в гильзу, завязал надёжным сталкерским узлом. Повесил Серёже на шею.
— Носи. Это… оберег. От плохих снов и всякой нечисти. Только никому не показывай. Секретная технология.
Серёжа сиял. Он ощупывал гладкий металл, чувствуя его вес.
— А она что, защищает?
— Защищает, — серьезно сказал Михаил, глядя ему в глаза. — Но помни: самая лучшая защита — это голова на плечах. Если что-то случится — беги, прячься и думай. Понял?
— Понял, капитан! — Серёжа вытянулся в шутливой стойке.
С той минуты гильза не покидала мальчика. Он спал с ней, ходил в школу, хвастался перед друзьями «настоящей гильзой от космического десанта», не вдаваясь в детали. Она стала его талисман, физическая связь с таинственным миром, который принёс ему Мерлин. И с самим Мишей, который стал для него больше, чем просто странным другом сестры — стал героем, наставником, почти старшим братом.
***
продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321