Вечер пятницы пах подгоревшим маслом и уставшей мной.
Я стояла у плиты, смотрела, как на сковородке шипят котлеты, и чувствовала, как от голода сводит желудок. На мне была та же самая блузка, в которой я весь день носилась по офису, только верхнюю пуговицу расстегнула, чтобы легче дышать. Ноги гудели, в висках постукивало, а из комнаты раздавались весёлые звуки стрельбы и взрывов — он играл в свою приставку.
— Ты там не пересуши, — крикнул он, не отрываясь. — В прошлый раз сухие были, как подошвы.
Я сжала лопатку так, что побелели костяшки. Кухня маленькая, тесная, окно запотело, на подоконнике — банка с несчастным зеленым луком, который я всё забывала полить. В раковине — гора тарелок, с утра так и не добралась. Холодильник тихо урчал, словно издеваясь: он забит продуктами, а я не помню, когда в последний раз спокойно ела, не стоя у плиты.
Я поймала своё отражение в дверце шкафчика: волосы стянуты в кривой хвост, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. И вдруг, как будто кто-то внутри меня нажал кнопку, мысль всплыла совсем ясно, с кристальной злостью:
«Я должна кормить здорового мужика?»
Я даже не заметила, как сказала это вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно твёрдо.
— Ты что там бурчишь? — донёсся его голос из комнаты. — Соль не забудь.
«Здорового, взрослого, с руками и ногами, мужика, — продолжила я уже про себя. — С таким же рабочим днём, как у меня. С таким же окладом. И я ему по вечерам — бесплатная столовая».
Котлеты начали подгорать, я резко убавила огонь. Запах жареного фарша смешался с горечью и почему‑то напомнил мне все мои прошлые романы. Как по кругу: сначала цветы, комплименты, «ты у меня самая лучшая», а потом я — у плиты, у стиральной машины, у раковины. Они — на диване, в телефоне, в своих увлечениях. Я — фон.
Этот задумчивый вечер закончился, как всегда: я поставила на стол тарелки, он, не став на паузу игру, поел, поморщился:
— В следующий раз сделай посочнее. Неужели трудно?
И тут во мне что‑то поменялось. Не громко, без криков, просто внутри как будто повернули рычаг.
— В следующий раз, может, сам сделаешь, — ответила я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Он на секунду оторвался от экрана, моргнул:
— Чего?
— Ничего, — сказала я, но внутри уже пульсировало: «Я должна кормить здорового мужика?»
С этого начались мои маленькие бунты.
Первый раз я просто не стала готовить. Пришла домой, сняла обувь, не заглядывая на кухню, пошла в душ. Долго стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела, а в голове не стало чуть яснее. Потом заварила себе простую кашу в маленькой кастрюльке, съела прямо из неё, опершись локтями о стол.
Он вышел на кухню, почесываясь.
— А ужин где?
— Я уже поела, — спокойно сказала я. — Есть макароны, я купила, можешь сварить.
Он посмотрел так, будто я предложила ему слетать на Луну.
— В смысле — сам? Я что, после работы ещё и у плиты стоять должен?
Я хотела сказать: «Добро пожаловать в мой мир», но только вздохнула:
— Я тоже после работы.
Он весь вечер громко шуршал пакетом с сухариками и театрально вздыхал. На следующий день позвонила его мать.
— Доченька, — сладким голосом сказала она, — до меня тут дошли слухи, что мой сын вечером голодный сидит.
Я посмотрела на телефон, как на чужой предмет.
— Он взрослый человек, — сказала я. — Может сам себе сварить макароны.
— Ты что такое говоришь? — тут же вспыхнула она. — Мужчину надо кормить, иначе уйдёт. Ты хочешь, чтобы он по чужим домам ходил? Покушать — это святое.
После этого разговора я долго сидела на краю кровати. В комнате гудел город: дальний шум машин, редкий сигнал, скрип лифта за стеной. Я слушала всё это и думала: «Интересно, а меня кто должен кормить? Меня кто должен беречь, чтобы я по чужим домам не ходила?»
Я предложила разделить обязанности по‑хорошему. Села, нарисовала на листе таблицу: по дням недели, кто что делает. Повесила на холодильник магнитиком. Подписала даже аккуратным почерком: «Общие дела».
Он подошёл, прочитал, фыркнул:
— Как в детском лагере. Я работаю, между прочим.
— Я тоже, — повторила я.
— Ну ты же женщина, — бросил он и сорвал листок, скомкал и бросил в мусор.
Меня будто по щеке ударили. Не рукой, а этим «ты же женщина».
В те дни офис стал для меня передышкой, хотя там я тоже уставала до онемения пальцев. После особенно тяжёлой смены я впервые свернула не к дому, а к старому кирпичному зданию на соседней улице. У ворот висела потускневшая вывеска: приют для животных.
Внутри пахло йодом, мокрой шерстью и какой‑то тихой надеждой. Мне почему‑то захотелось просто посидеть там, среди этих клеток, где никто от меня ничего не ждёт, кроме миски корма.
Он сидел в дальнем углу, на верхней полке клетки, худой, серый, с разодранным ухом. Глаза — жёлтые, как янтарь, огромные. Когда я подошла, он осторожно спустился, понюхал мои пальцы и вдруг всем своим костлявым телом прижался к ладони. Замурчал так громко, будто в нём спрятали маленький мотор.
У меня неожиданно защипало в носу.
— Хочешь со мной? — шепнула я.
Так у меня появился Маркиз. Я вышла из приюта с переноской в руках и странным ощущением: я впервые за долгое время сделала что‑то только для себя. Не потому что «надо», не потому что «как положено», а потому что мне захотелось прижать к себе это дрожащее существо.
В зоомагазине я долго выбирала корм. Взяла не самый дешёвый, тот, где на упаковке обещали «для восстановления и набора веса». Пальцы сами потянулись к полке подешевле, по привычке — экономить, думать, сколько останется на общий холодильник. Но я остановилась, взяла пакет дороже. И ещё маленькую мышку‑игрушку на верёвочке.
И в тот момент, стоя у кассы, я вдруг поймала себя на простой мысли: «Я сейчас трачу деньги не на его любимую колбасу, не на килограммы картошки для тех же жареных кусков, за которые потом ещё и выслушиваю упрёки. Я покупаю корм тому, кто в ответ будет просто счастливо мурчать».
Дома Маркиз сначала шарахался от каждого звука. Забился под кресло, а потом осторожно выбрался на кухню. Я насыпала ему корм — он ел так жадно, что у меня сжалось сердце. Потом, наевшись, подошёл, встал на задние лапы, уткнулся лбом мне в колени и завёл свою песню. Громко, без стеснения.
В этот момент в дверях появился он.
— Это ещё что за цирк? — нахмурился. — Ты даже не спросила, хочу ли я этого кота.
— Это мой кот, — спокойно ответила я. — Я взяла его.
Он оглядел миску, мешочек корма на столе.
— Деньги есть на котов, а мне вчера макароны предлагала сварить самому, да?
Я вдруг ясно услышала, как он произнёс «мне», словно там, где «мне», всё должно крутиться. Маркиз в ответ только громче замурчал и, как назло, потерся мне о руку.
— И шерсть теперь везде будет, — продолжил он. — И ночью орать. Отлично.
Но ни пылесосить, ни помочь убрать лоток он, конечно, не предложил. Только ходил, поджимая губы, и лишь изредка бросал Маркизу угрюмые взгляды.
Друзья по работе узнали про кота из моих фотографий. На обеде девчонки хихикали:
— Ну всё, завела себе замену ребёнку.
Я только улыбалась, хотя внутри было совсем не смешно. Зато вечером, когда я приходила домой, меня встречало не требовательное «а где ужин?», а мягкое «мррр», тёплый бок, который прижимался к моей щиколотке.
Ночами я лежала в свете уличных фонарей, которые полосами падали на потолок, и листала на телефоне женские странички. Истории были как под копирку: «Он зарабатывает, а я должна всё остальное», «Если не приготовлю, обижается», «Говорит, что я обязана по природе». Читая, я чувствовала, как внутри распрямляется что‑то сутулое, загнанное. Я не одна. Таких, как я, много. Слишком много.
К концу недели я решилась на свою маленькую, детскую, но всё‑таки попытку сказать вслух то, что зрело во мне.
В магазине я купила большой пакет дорогого корма для Маркиза. А для него — несколько пачек дешёвой лапши быстрого приготовления. Я стояла у полки с крупами, перебирала упаковки, и во мне шла бесшумная война: привычка угождать против нового, ещё хрупкого чувства справедливости.
Дома я разложила покупки демонстративно: у миски Маркиза — красивый блестящий пакет с котом на картинке, на столе — ряд ярких пачек лапши. Когда он зашёл на кухню, я даже специально не отвлеклась, нарезала себе яблоко.
— Это что? — голос у него стал вязким.
— Маркизу — хороший корм, — сказала я. — Он у меня благодарный. А тебе… вот. Тоже еда. Горячая будет, если кипятком залить.
Он побагровел.
— Ты издеваешься? Ты сравниваешь меня с котом?
Я почувствовала, как в руке дрогнул нож, положила его и взяла ложку. Сжала так, будто это была рукоятка какого‑то рычага, который сейчас, если дерну, изменит всю мою жизнь.
Маркиз в этот момент запрыгнул на подоконник, сел, поджал лапы и смотрел на нас своими янтарными глазами. На кухне пахло сухим кормом и чем‑то ещё — назревающим скандалом.
— Я просто распределяю силы, — ответила я тихо. — Тому, кто даёт мне тепло, — лучшее. Остальное — по остаточному принципу.
Он поднял пачку лапши, смял её в руке, швырнул в мойку. Голос его сорвался на крик, слова сыпались, как горох: неблагодарная, зазналась, «моя мать была другой», «женщина должна понимать».
Я стояла у стола, сжимая ложку, и вдруг ясно поняла: всё, что было до этого — маленькие игры, пробные шаги. Следующий мой шаг уже не получится сделать вполсилы. Он будет настоящим бунтом, после которого обратно дороги не будет.
И между этим будущим шагом и сегодняшним страхом потерять привычную, пусть и несправедливую, жизнь я застряла, как в дверном проёме: одна нога уже в новой комнате, в которой я не кухарка, а живая женщина, а другая всё ещё в старой кухне, где пахнет подгоревшими котлетами и обидами.
После лапши он ещё долго ходил по кухне кругами, как взъерошенный петух.
— Наелась своих умных статеек, да? — шипел он. — Налисталась этих… феминисток. Жадность проснулась, вот и всё.
Слова «жадность» и «феминистки» он выплёвывал, будто что‑то горькое. Я стояла у раковины, вода журчала, ложка в руке дрожала, но внутри было странно тихо. Как будто за стеклом. Он хлопнул дверью комнаты, включил телевизор на полную, а я села за стол и открыла телефон.
Я нашла статью о разделении обязанностей в семье, о том, что домашний труд — такой же труд. Потом ещё одну, про невидимую работу женщин. Сохранила их в закладки, как оружие.
Через час зазвонил телефон. На экране высветилось имя его матери. Я уже знала, откуда дует ветер.
— Это что за цирк с лапшой? — без приветствия набросилась она. — Ты что, моего сына голодом моришь? Верни нормальную женщину на кухню, ты же не в девках больше!
Я слушала и чувствовала, как по спине медленно стекает липкий пот. Раньше в такие моменты я оправдывалась, сглаживала, переводила в шутку. В этот раз просто открыла одну из сохранённых статей, быстро нашла абзац про равноправие и зачитала вслух.
— Женщина не обязана выполнять домашнюю работу только из‑за пола, — спокойно произнесла я. — Это вопрос договорённости и уважения.
— Что ты мне бумажками своими цитируешь! — вспыхнула она. — В жизни всё по‑другому!
Я тихо ответила:
— Вот как раз в своей жизни я и собираюсь сделать по‑другому.
И отключила звонок, пока голос на том конце не перешёл в визг. Руки тряслись, сердце колотилось, но где‑то под этим страхом шевелилось крошечное чувство: я имею право.
Ночью я вытащила из ящика старую тетрадь в клеточку и села за кухонный стол. Маркиз улёгся рядом, положив хвост на мою ладонь, будто удерживая.
На первой странице я написала: «Моя бесплатная работа». И начала считать. Сколько раз в неделю я мою полы. Сколько часов провожу у плиты. Сколько раз прохожу по магазину с тележкой. Стирка. Глажка. Разбор вещей. Записала всё по пунктам, вывела приблизительные часы. Потом сложила.
Получилось, что у меня как будто вторая работа. Только без выходных и без зарплаты. Я смотрела на итоговую цифру, и в глазах рябило. Слёзы вдруг сами выкатились, капнули на клеточки. Я тихо всхлипнула, а Маркиз потёрся мордой о мою руку и замурлыкал, будто подтверждая: да, это правда.
На следующий день вечером я его поймала в относительно спокойном состоянии — он только что поел и листал ленту на телефоне.
— Давай поговорим, — я поставила перед ним тетрадь. — Я всё посчитала. У меня получается в неделю ещё одна полная смена дома. Я хочу, чтобы мы разделили всё поровну.
Он поднял на меня глаза, в которых сначала промелькнуло удивление, а потом медленно всплыла насмешка.
— Ты серьёзно? — он пролистал тетрадь, даже не читая. — Я что, ребёнок, чтобы по расписанию посуду мыть? Ты с ума сошла со своими таблицами. Это всё твои феминистки в голове.
— Не феминистки, а чувство справедливости, — упрямо сказала я. — Пополам расходы, пополам готовка, пополам уборка. И уважение к моему времени.
Он расхохотался так громко, что Маркиз с подоконника сиганул под стул.
— Какое ещё уважение? Ты женщина, тебе проще. Твоя работа — дом. Я добытчик.
Это «добытчик» особенно странно звучало, вспоминая, как я оплачиваю половину всего из своей карты. Я открыла рот, чтобы напомнить ему об этом, но вдруг поняла: спорить бессмысленно. В его мире всё уже давно разложено по полочкам. Женщина — дом. Мужчина — царит.
Где‑то внутри щёлкнуло. Точка невозврата. Я закрыла тетрадь.
Кульминация случилась через несколько дней. Вечер тянулся тусклой полосой, кухня была полутёмной, пахло кошачьим кормом и свежим хлебом. Я не успела приготовить — задержалась на работе, да ещё зашла в библиотеку, взяла книгу по теме, о которой сейчас говорили все мои любимые авторки.
Замок щёлкнул резко, он вошёл, громко шаркая обувью.
— Я устал, — с порога бросил он, даже не глядя. — Что на ужин?
— Ничего, — честно ответила я. — Я ещё не делала.
Маркиз подбежал к нему, споткнулся о его ногу. Он раздражённо оттолкнул кота носком кроссовка. Не сильно, но достаточно, чтобы тот жалобно пискнул и отпрыгнул в сторону.
Внутри у меня что‑то оборвалось. Этот звук — тонкий, обиженный — прорезал туман, в котором я жила последние годы.
Он прошёл на кухню, открыл шкафчик, достал свою кружку, понюхал её, сморщился, потом демонстративно швырнул в раковину ещё грязную тарелку.
— Смотри, уже и посуда стоит. Твоя работа — чтобы дома было уютно. Чем ты вообще целый день занималась?
Время будто замедлилось. Я видела каждую каплю воды на тарелке, слышала, как тихо цокают когти Маркиза по линолеуму, когда он, прижавшись к полу, пробирался ко мне. И вдруг стало невероятно ясно: если я сейчас промолчу, всё так и останется. Навсегда.
Я молча подошла к холодильнику. Открыла дверцу, холодный воздух обдал лицо. Там лежало всё, что он любил: колбаса, сыр, его йогурты, яйца для яичницы. Я аккуратно по очереди выложила всё в пакет, затянула ручки узлом. Пакет поставила у входа, рядом придвинула его кроссовки. Ключи от квартиры сняла с крючка, положила сверху.
Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
— Ты что творишь?
Я повернулась к нему. Голос был удивительно ровным, как будто это говорила не я, а кто‑то гораздо смелее, кто жил во мне всё это время.
— Я больше не буду кормить здорового взрослого мужчину за счёт собственной жизни, — произнесла я. — Хочешь есть — готовь себе сам. Или живи там, где тебя будут обслуживать.
Он вспыхнул мгновенно.
— То есть это ты меня выгоняешь? — крикнул он. — Да кто ты без меня вообще? Думаешь, найдёшь лучше? Да я сейчас уйду, и ты на коленях приползёшь!
Раньше на фразу про «уйду» у меня внутри всё сжималось, и я начинала торопливо мириться. Сейчас внутри было широко и страшно пусто, как в новой, ещё не обставленной комнате.
— Если хочешь уйти — дверь там, — я кивнула на пакет и кроссовки. — Твоё решение.
Он ждал привычных уговоров, слёз, обещаний «я всё исправлю». Их не было. Только тихое шуршание пакета и мерное урчание Маркиза у моих ног.
Я прошла в комнату, взяла свой кошелёк и телефон. Перевела часть общих денег со счёта, с которого мы обычно оплачивали продукты, на свой личный. Нашла в приложении платёж за его игры, оформленный на мою карту, и нажала кнопку отказа. Сердце бухнуло в грудь, когда высветилось сухое: «Автоматическое продление отключено».
Потом заказала через программу ужин. Один хороший, горячий ужин — для себя. И большой пакет корма для Маркиза. На экране высветилось: «Заказ принят». Я вдруг почувствовала, как это «принят» касается и меня самой.
Он метался по квартире, громыхал шкафами, собирая вещи. Я не вмешивалась. В какой‑то момент он с яростью захлопнул дверь так, что дрогнуло стекло в кухонном окне. Тишина, которая наступила после, была почти материальной.
Я стояла посреди кухни, прислушиваясь к своему дыханию. Где‑то в глубине поднималась волна: страх, вина перед той самой «хорошей девочкой» внутри, которая всегда всем угождала, и облегчение, тяжёлое, как мокрое одеяло. Я опустилась на стул, уткнулась лбом в ладони. Маркиз осторожно забрался мне на колени, тёплый, живой. Замурлыкал так громко, что дрожь в руках стала медленнее.
Первые дни я ходила по квартире, как по музею совместной жизни: пустая вешалка, одна кружка на столе, одна зубная щётка в стакане. Хотелось то позвонить ему, то спрятаться. Родня звонила по очереди.
— Ну что ты, — вздыхала моя мама. — Потерпи, все так живут.
— Верни всё как было, — требовательно говорила свекровь. — Мой сын не приспособлен один, ты должна быть мудрее.
Я отнимала телефон от уха, смотрела на него, как на чужой предмет. И училась говорить:
— Нет. Я так больше не хочу.
Без оправданий, без длинных объяснений. Просто «нет».
Вечерами квартира становилась другой. Не надо было метаться между плитой и раковиной, угадывая чужие желания. Я мыла посуду сразу после еды — потому что так мне было легче, а не из страха, что кто‑то сделает замечание. Расставила вещи так, как удобно мне. Вытащила вон с антресолей давно забытые краски, записалась на занятия в сети, нашла курс по теме, о которой все эти годы только мечтала.
Я читала, делала пометки в той самой тетради, где раньше считала часы бесплатного труда. Теперь там появлялись совсем другие строки: «час чтения», «два часа рисования», «прогулка в парке». Маркиз встречал меня у двери, вставал на задние лапы, тянулся, просился на руки. За каждую наполненную миску он благодарил своим верным «мррр», и это благодарное урчание стоило мне больше любой пустой похвалы.
Подруги приходили в гости, мы пили чай на моей обновлённой кухне. Сначала они сочувственно качали головой: мол, смело ты, конечно. А потом, когда чай становился слабее, а разговоры честнее, шёпотом признавались:
— Я тоже устала. У меня такое ощущение, что я нянька, повар и уборщица в одном лице.
Однажды подруга заплакала прямо над кружкой, рассказывая, как её муж обижается, если нет ужина «как у мамы». Я смотрела на неё и видела себя прежнюю. И понимала: мой маленький бунт — не только про меня.
Прошло какое‑то время. Однажды вечером, когда я как раз закончила читать главу книги о границах, раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стоял он. Чуть похудевший, с букетом мятых цветов из ближайшего киоска.
— Я всё осознал, — начал он с порога, как выученный текст. — Понимаю, был неправ. Давай начнём сначала. Я буду помогать, честно.
Я посмотрела на его лицо, такое знакомое, и вдруг поняла, что меня больше не тянет ни оправдываться, ни доказывать, ни спасать. Страх, который раньше сжимал горло при мысли «а если останусь одна», куда‑то растворился. За моей спиной мягко фыркнул Маркиз, подпрыгнул, запрыгнул мне на руки и устроился, уверенно, как хозяин. Замурлыкал так громко, что слова бывшего стали почти неразличимыми.
— Знаешь, — я притянула кота ближе, погладила его за ушком. — В моём доме теперь действуют другие правила. Каждый здесь кормит себя сам. Или честно платит заботой, уважением и участием. На одних обещаниях больше никто жить не будет.
Он растерянно моргнул, будто ожидал совсем другого сценария.
— То есть… ты не хочешь попробовать?
Я встретила его взгляд и вдруг очень ясно почувствовала, как твёрдо стоят мои ноги на собственном полу.
— Нет, — мягко ответила я. — Я выбрала по‑другому.
Я закрыла дверь перед его лицом без злости, просто как закрывают книгу, которую уже дочитали до конца и не хотят перечитывать. На кухне включила чайник, достала свою любимую кружку. Насыпала в миску Маркизу свежий корм. Он, довольный, ткнулся носом в мою руку, и снова послышалось это успокаивающее «мррр».
Я села за стол, обхватила кружку ладонями и вдруг отчётливо сформулировала вслух:
— Если уж кого мне и кормить, то того, кто хотя бы мурчит, а не требует.
В окне медленно гасли огни чужих кухонь, где, возможно, кто‑то всё ещё стоял у плиты из чувства долга. Я делала первый глоток чая и понимала: мой уют больше не равен чьему‑то сыто набитому животу. Мой уют — это моя жизнь, в которой я, наконец, сама себе хозяйка.