Виктор молчал. Он внимательно смотрел на дочь — Олесю трясло, как отбойный молоток. Мужчина знал: сейчас она заговорит, и ее нельзя перебивать. Нельзя орать и, упаси господь, оскорблять. Но при этом нужно было как-то на нее надавить, подтолкнуть… Тактику отец выбрал правильную: он просто ждал, когда прорвет плотину
— Пап, я не хотела… — всхлипнула она, размазывая по щекам внезапно хлынувшие из глаз слезы. — Честно, не хотела. Это Жанка… Жанна.
— Жанна? — переспросил Виктор глухо. — Кто такая?
— Подруга, — Олеся шмыгнула носом и наконец подняла на него взгляд. — Ну, не то чтобы подруга… Так, знакомая. Ей девятнадцать, она учится… Забыла, где учится… Мы с ней в парке познакомились пару месяцев назад. У нее всегда деньги есть, сигареты эти тонкие… Она мне в пятницу сказала, что скучно просто так по улицам шататься. Сказала, есть компания нормальная. Ребята серьезные, при деньгах.
Виктор слушал, и каждое слово падало в его сознание, как камень в колодец. Тяжело, с глухим бульком. Смысл даже доходил как будто не сразу.
— И ты поехала?
— Они на машине были, — Олеся опустила голову. — На «девятке», вишневой такой, тонированной в хлам. Жанка сказала: «Не дрейфь, малая, покатаемся, музон послушаем, шампанского выпьем». Я и села. Дура…
Она замолчала, судорожно глотая воздух. Виктору казалось, что в комнате стало нечем дышать. Из плеера, валяющегося на покрывале, все еще вопило: «Ты уйдешь, но приходит злая ночь…». Виктор протянул руку и резко нажал кнопку «Стоп» на плеере. Стало тихо.
— Куда вы поехали? — спросил он.
— В коттеджный поселок. Тот, что за городом, у озера, — прошептала дочь. — Там дом такой… кирпичный, высокий. Забор метра три. Охраны не было, ворота с пульта открывались. Мы заехали во двор. Там уже мангал горел, музыка орала.
— Кто там был?
— Костян… И Леха. И еще трое, я их имен не знаю, — голос Олеси сорвался на визг, но она тут же прижала ладонь ко рту. — Они старше, пап. Им лет по двадцать пять, может, больше. Здоровые такие, стриженые. У Костяна цепь на шее, толстая, золотая. Они сразу начали… наливать. Ликер этот… Сладкий, тягучий. Я выпила немного, правда. Голова закружилась.
Виктор сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он представил свою дочь, маленькую, глупую, в этом вертепе, среди «быков» в спортивных костюмах.
— Что было дальше? — выдавил он.
— Жанка куда-то делась, а я осталась с Костяном и теми тремя. Они начали… приставать. Шутить гадко. Я сказала, что домой хочу. Встала, к выходу пошла. А Костян… — Олеся зажмурилась, из-под ресниц брызнули слезы. — Он меня за руку схватил, дернул. Я вырывалась. Кричала. Он разозлился. Сказал: «Ты че, динамить нас вздумала?». И ударил. Вот сюда.
Она прикоснулась к разбитой губе.
— Я упала. Они заржали. Я воспользовалась моментом, пока они ржали, вскочила — и в дверь. Она не заперта была. Выбежала во двор, перемахнула через калитку. И побежала. Бежала долго, пока на трассу не вышла. Темно, страшно, машины гудят… Потом дедушка этот остановился. На «Волге».
— Михаил Петрович, — кивнул Виктор.
— Да… Он добрый. Куртку дал. Довез. Пап, они ничего мне не сделали! — вдруг горячо, с отчаянной надеждой закричала она, глядя ему прямо в глаза. — Честно! Только ударил Костян! Я убежала! Я быстрая, ты же знаешь, я на физре лучше всех бегаю!
Виктор смотрел на нее и чувствовал, как внутри ворочается ледяной ком. Она врала, было еще что-то, о чем она боится рассказать… Он видел это по бегающему взгляду, по тому, как она теребила край одеяла, как судорожно сжимала колени. Она врала, чтобы защитить его. Или себя. Или их обоих от той правды, с которой невозможно жить. Но он кивнул.
— Я верю, — сказал он тихо. — Верю, дочь. Где найти эту Жанну?
Олеся шмыгнула носом.
— Она… она вечерами в «Зодиаке» тусуется. Почти каждый день. Говорила, что там лохов разводить проще всего на коктейли.
— Понял, — Виктор встал. — Ложись спать. Маме ни слова. Скажешь — упала, ударилась. Поняла?
— Поняла, — шепнула Олеся. — Пап, ты куда?
— Прогуляюсь. Сигареты кончились.
***
На улице было сыро и промозгло. Ноябрь в этом году выдался паскудным — с ледяными дождями и ветром, который пробирал до костей даже через плотную кожаную куртку. Виктор шел быстро, не глядя по сторонам. Город жил своей привычной, сумеречной жизнью девяностых. Мимо проносились тонированные иномарки, разбрызгивая грязь из луж. У ларьков топтались компании подростков, распивая пиво из «баклажек» и дешевую водку в пластиковых стаканчиках. Где-то вдалеке выла сирена милицейского «бобика»..
Из открытых дверей клуба «Зодиак» ухало: «Бум-бум-бум». Басы били по ушам даже здесь, на улице. Виктор подошел ко входу. Путь ему преградил шкаф размером два на два метра. Лысый, в камуфляжной форме. Шеи у него не было — голова росла сразу из плеч.
— Мест нет, — буркнул шкаф, сплюнув шелуху от семечек прямо под ноги Виктору. — Частная вечеринка.
Виктор молча полез в карман. Достал сложенную вчетверо бумажку — десять долларов. П
Он сунул купюру в широкую, как лопата, ладонь охранника. Тот скосил глаза, хмыкнул, и купюра исчезла в кармане камуфляжа так быстро, словно ее и не было.
— Проходи. Только без глупостей там. Стволы, перья есть?
— Нет.
— Валяй.
В темноте, прорезаемой вспышками стробоскопа, дергалась потная масса тел под Доктор Албана, и толпа вторила ему пьяным ревом. Виктор поморщился, но двинулся все же вперед. Протискиваясь сквозь танцпол, он получал тычки локтями, кто-то наступил ему на ногу, кто-то обдал перегаром. Он добрался до барной стойки. Бармен, тощий парень с хвостиком и серьгой в ухе, протирал стакан, скучающе глядя на беснующихся.
— Слышь, командир, — Виктор перекрикивал музыку, наклонившись к самому уху бармена. — Жанна здесь? Студентка, рыжая такая?
Бармен окинул его оценивающим взглядом. Виктор положил на стойку еще одну мятую купюру. На этот раз рублями.
— Вон там, — бармен небрежно кивнул в сторону вип-зоны, где стояли мягкие диваны. — В красном платье. С лысым зажимается.
Виктор обернулся. В полумраке, на красном дерматиновом диване, сидела девица. Яркая, вульгарная, с копной рыжих кудрей. Она хохотала, запрокидывая голову, и что-то шептала на ухо здоровому парню в малиновом пиджаке. Перед ними на столике стояла бутылка шампанского и тарелка с фруктами.
Виктор двинулся к ней. Подошел к столику. Парень в малиновом пиджаке поднял мутный взгляд.
— Те че надо, мужик? Попутал?
Виктор не обратил на него внимания. Он схватил Жанну за запястье и дернул на себя.
— Э! Ты че творишь?! — взвизгнула она, пытаясь вырвать руку.
— Поговорить надо, — рявкнул Виктор. — Вышла. Быстро.
— Вадик, скажи ему! — заверещала Жанна, обращаясь к спутнику.
Вадик попытался встать, но его, видимо, развезло от алкоголя, и он плюхнулся обратно на диван, махнув рукой.
— Сами разбирайтесь… — промычал он.
Виктор дернул Жанну так, что она едва не упала.
— Пошла!
Он тащил ее через весь зал, не обращая внимания на ее крики и попытки упереться ногами. Охрана на выходе лишь равнодушно скользнула по ним взглядами — обычное дело. Небось, бабу свою с другим поймал.
Виктор выволок ее на улицу, за угол, к мусорным бакам и толкнул к стене. Жанна ударилась плечом о кирпичную кладку, охнула и зло уставилась на него. Тушь у нее потекла, помада размазалась.
— Ты че, больной?! — заорала она, пытаясь привести в порядок платье. — Я ща братве свистну, они тебя на ремни порежут! Ты знаешь, с кем я…
— Заткнись, — тихо сказал Виктор. Он шагнул к ней вплотную, нависая глыбой. — Я отец Олеси.
Жанна осеклась на полуслове. Рот ее остался полуоткрытым, глаза округлились. Вся спесь слетела с Жанны мгновенно, она вжалась в стену, пытаясь стать еще меньше, тоньше, незаметнее. Взгляд заметался, как у загнанной крысы.
— Дядя, я… я не знаю ничего… — заблеяла она, и голос ее дрожал так, что зубы выбивали чечетку. — Мы же просто тусовались…
— Заткнись и слушай, — прорычал Виктор. Он уперся рукой в стену рядом с ее головой, отрезая путь к бегству. — Кто такой Костян? Что они сделали с моей дочерью? Говори правду, с..а, или я тебя прямо здесь в асфальт закатаю. И никакой твоя «крыша» не поможет. Усекла, падаль?!
Жанна всхлипнула, и тушь черными ручьями текла по напудренным щекам.
— Это Костян… Костя… Он браток, рэкетир. Рынок крышуют, торгаши им каждый месяц лавэ отстегивают! — затараторила она, глотая окончания слов. — У него «девятка», номер 0666… Блатные номера…
— Дальше! — рявкнул Виктор. — Что было в доме? Олеся сказала, он ее ударил. И все?
Жанна замолчала. Она отвела глаза, кусая губы до крови.
— Говори! — Виктор ударил кулаком по кирпичной стене так, что посыпалась крошка.
Жанна взвизгнула и закрыла лицо руками.
— Не всё! Не всё, дядя! — завыла она. — Они… они пьяные были в хлам. И обдолбанные, видимо. Костян сказал, что она ломается для вида. Что ей он нравится. Они ее… — Жанна понизила голос до шепота. — Они ее по кругу… Пятеро их было. Костян, Леха и те трое… Она кричала сначала, а потом затихла. Я испугалась, честно! Я она орать начала, а я сквозанула через задний ход… Они ж бешеные, они и завалить могут! Зачем мне это надо?!
Пятеро. Издевались, били, унижали… Его Олесю, его маленькую девочку, которую он еще вчера, казалось, учил кататься на велосипеде «Кама». Которая боялась темноты и спала с плюшевым медведем. Жанна что-то еще говорила, диктовала адрес коттеджа — улица Лесная, дом с большими воротами, самый крайний к лесу… Но Виктор ее уже почти не слушал.
Воздух в легких закончился. Грудь сдавило так, будто на нее положили бетонную плиту. Ему нужно было вдохнуть, но он не мог. Виктор отшатнулся от стены, от этой жалкой, трясущейся девицы. Он сделал шаг назад, потом еще один, пошатываясь, как пьяный. Задрал голову к черному, беззвездному небу, по которому ползли тяжелые, свинцовые тучи, и заорал.
Это был не человеческий крик. Так ревет раненый зверь, попавший в капкан, понимающий, что выхода нет. Крик рвался из самого нутра, раздирая горло, перекрывая басы «Зодиака».
Жанна в ужасе присела на корточки, закрыв голову руками, боясь, что сейчас он ее убьет. Но Виктор на нее даже не посмотрел.
***
Он не помнил, как вышел с территории клуба. Ноги несли его сами. Он брел по ночному городу, не разбирая дороги. Мимо проносились редкие такси, какие-то тени шарахались от него в подворотни, видя его лицо — искаженное, страшное, с пустыми глазами. Внутри Виктора что-то умерло. Тот добрый, спокойный мужик, работяга, любящий отец, который верил в справедливость и учил детей добру, остался там, у мусорных баков возле клуба. Н
Пятеро ублюдков. Хозяева жизни, возомнившие себя по меньшей мере богами. Они считают, что им все можно, все позволено. Можно изгаляться над несовершеннолетними девчонками, можно распускать руки, можно бесчинствовать, будучи уверенными в том, что им за это ничего не будет…
— Милиция? — пронеслась мысль.
Виктор горько усмехнулся, сплюнув вязкую слюну на асфальт. В ментовке сидят такие же продажные шкуры. Не все, конечно, но большинство. Заявление примут, а потом подонки эти отбашляют кому надо, и дело закроют. Или, что еще хуже, сделают Олесю виноватой. Скажут — сама поехала, сама спровоцировала. Опозорят девку на весь город.
Нет. Суда не будет. Точнее, будет, но другой. Справедливый.
Он подходил к дому. Ненадолго остановился у подъезда, опершись рукой о дверь. Его трясло. Как он посмотрит в глаза жене?
— Не скажу ей, — решил он твердо. — Она не переживет. У нее сердце слабое. Если узнает, что сделали с дочерью… умрет.
Он вытер лицо рукавом куртки, глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках.
— Я сам, — прошептал он в темноту. — Я сам с них спрошу. За каждую слезинку ответят…
У него есть друзья. Настоящие. Не те, с кем водку пьют по праздникам, а те, с кем он баранку крутил на северах, с кем в рейсах делил последний кусок хлеба и банку тушенки. Дальнобойщики. Это особое племя, своих они не бросают. Никогда.
***
Дома было тихо. Ольга уже уложила младших и сидела на кухне, штопала детские носки. Увидев мужа — мокрого, бледного, она встрепенулась.
— Витя, господи! Где ты был? На тебе лица нет!
— Все нормально, Оль, — он старался не смотреть ей в глаза. — Прогулялся. Воздухом подышал. Нервы… из-за работы.
— Ты промок весь! Садись, я чаю налью горячего.
— Не надо. Я не хочу. Пойду, телевизор посмотрю. Голова раскалывается.
Он прошел мимо нее, чувствуя себя предателем. Заглянул в комнату к Олесе — она спала, но сон был беспокойным — она ворочалась, что-то шептала, подушка была мокрой то ли от пота, то ли от слез. Виктор постоял минуту, глядя на нее, и ненависть в его груди запылала с новой силой, выжигая остатки сомнений.
Он вошел в зал и плотно закрыл за собой дверь. Щелкнул шпингалет на всякий случай — женщины ведь очень любопытные, жена его — не исключение…
Виктор подошел к тумбочке, где стоял телефон, достал из ящика потрепанную записную книжку в красной обложке. Руки уже не дрожали, да и внутри ощущения «холодца» не было. Он снял трубку и палец привычно закрутил диск
Первый звонок первому в списке контакту: «Толян Камаз».
— Алло? — сонный бас на том конце провода.
— Толя, это Виктор. Извини, что поздно.
— Витек? Случилось чего? Голос у тебя…
— Случилось, брат. Беда случилась. Большая беда. Мне помощь нужна. Не телефонный разговор.
Пауза. Толян не задавал лишних вопросов. Он знал Виктора двадцать лет. Если Витя звонит в ночь и говорит «беда» — значит, надо вставать и одеваться.
— Где?
— На базе. В моем гараже. Через час. Собери, кого сможешь из наших. Только надежных.
— Понял. Буду.
Виктор нажал на рычаг. Следующий номер. Серега «Лом». Бывший десантник, сейчас гоняет фуры на Москву.
— Да!
— Серега, Витя беспокоит. Общий сбор. Срочно.
— Наехали?
— Хуже. Личное. За дочь.
— Оружие брать? — буднично спросил Сергей.
— Монтировки. Арматуру. Что есть. Стволов не надо, шума много от них. В гараж подъезжай. Семенычу скажи, что я позвал.
— Принял. Через сорок минут буду на месте.
Третий звонок. Четвертый, пятый, восьмой… Михалыч, Саня «Борода», Леха «Таксист»… Он звонил, и каждый раз слышал одно и то же: короткое согласие. Никто не отказался, никто не сказал:
— Витя, мне завтра в рейс.
— Витя, у меня жена рожает.
— Витя, я спать хочу.
Никто ему не отказал. Когда Виктор положил трубку после последнего звонка, на часах было почти полночь. Он выключил свет в комнате, но не вышел. Сел в кресло, упершись локтями в колени, и сплел пальцы в замок. В гараже на базе должно собраться минимум десять человек. Минимум десять мужиков, прошедших огонь, воду и медные трубы. Хватит, чтобы перевернуть тот коттедж вверх дном, хватит, чтобы объяснить «золотым мальчикам», что в этом мире есть вещи пострашнее милиции. Есть отцовский гнев. И есть суд Линча, возможно, беспощадный, но единственный справедливый в это проклятое время…
Поддержите автора — это вдохновляет на новые истории