Все главы здесь
Глава 61
Митрофан со Степаном погнали телегу к берегу, не жалея ни коня, ни себя. Колеса подпрыгивали на корнях, телега скрипела, но дорога уже словно сама легла под копыта — Степан еще по пути отметил: тут пройдет, тут и впредь можно будет ездить. Мысль мелькнула и исчезла — не до нее сейчас.
А бабка Лукерья, едва телега скрылась за деревьями, повернулась к Насте:
— А ты, голуба, со мною пойдем. Руки мыть. Пора готовитьси.
У Насти сердце так и ухнуло. Она молча кивнула и пошла следом. В хате было тепло, тихо, пахло травами и дымком. Лукерья зачерпнула воды в ковш, подала Насте:
— Мой. Первый раз — он самай главнай. Как примешь — так и дальша пойдеть.
Настя вымыла руки, вытерла чистым рушником, глянула робко:
— Бабка Лукерья… а ты свой первый раз помнишь?
Лукерья усмехнулась, присела на лавку, будто на миг ушла куда-то далеко:
— А как жа не помнить… Девкой была, моложе тебе ишо. Повитуха у нас старыя была, строгая. Я тада думала — упаду от страху, как ты чичас. А она мене и грит: «Не дрожи. Баба рожат — не ты. Твое дело — помочь, а не боятьси».
Лукерья поднялась, начала говорить медленно, учила — Настю:
— Смотри. Руки чистыя. Слова — тихае. Давить не надоть, куды не велено. Иде спина — тама погладь. Иде живот — тама не тронь. Ребятенок сам дорогу знат, а ты токма помоги. Примешь — держи крепко, но ласково. Послед — не тяни, поджидай. Пуповину — вот тут.
Она вынула из сундука нож, старый, потемневший, но острый.
— Энтим ножом усю жисть режу. От той повитухи мене досталси, а от мене — к тебе перейдеть, када я помру.
Настя всплеснула руками:
— Что ты, что ты, бабка Лукерья! Живи долга на радость усем нам.
Лукерья хмыкнула:
— Так я и не завтре ж помру. А када-нибудь. Усе там будем. А нож — дело нужные. Ты яво возьмешь, не спорь.
В этот миг во дворе послышался шум — телега вернулась.
Галю внесли на руках. Ей было совсем худо. Лицо серое, губы пересохшие, глаза мутные от боли и усталости. Стон у нее вырывался глухой, будто изнутри, через силу. Лукерья глянула и сразу поняла: худо дело.
— Усе. Вон отседова, — коротко сказала она мужикам. — Усе. И ты, Антип, тожа. Чевой застрял? Молиси.
И они вышли послушно, без слов.
Лукерья с Настей остались одни с роженицей. Раздели Галю, уложили, напоили горячим чаем с травами. Настя вдруг заметила:
— Бабка Лукерья, а отвар-то уже готовый у тебе…
Лукерья кивнула, не поднимая глаз:
— Сон мене завсегда снитси. Када кто на исходе и к мене придеть — я знаю.
Настя сглотнула, но промолчала.
В избе стало тихо, только стоны Гали да потрескивание печи. Лукерья говорила негромко, уверенно:
— Терпи, голуба. Не рвиси. Дыши ишо. Вот так… вот так…
Настя стояла рядом, сердце билось в горле, но руки были твердые. Она чувствовала: вот оно — ее, для нее. Навсегда.
Бабка Лукерья стояла у стола, крестилась и тихо, почти беззвучно шептала. Губы шевелились едва заметно, будто слова шли не наружу, а внутрь.
— Господи, Отче милостивый, — текло из нее ровно, как вода из родника, — не себе прошу, а младенчику. Дай яму ходу в этот свет, дай яму дыхание первоя не в муке, а в силе. Матери — терпению, телу — раскрытьси, крови — не пролитьси лишней. Ангела приставь у порога, штоба не споткнулси, штоба не испужалси. А мене, старой, руки твердыя дай да глаз вернай. Аминь.
Она перекрестилась, выдохнула медленно и посмотрела на Настю — строго, но тепло.
— Ну, девка, — сказала негромко. — Таперича ждем. Первай — он самый главный. Я ужо говорила. Не запамятовала? Как он пойдеть, так и усе остальное пойдеть. И у Гали первай. Как он пойдеть, так и усе остальныя пойдуть.
Во дворе тем временем Антип места себе не находил. Ходил от крыльца к забору, потом обратно, спотыкался, тер голову, снова останавливался. С каждой минутой сердце будто сильнее билось — не в груди, а прямо в горле.
Дед Тихон сидел на лавке, плел сеть, наблюдал за ним исподлобья, долго молчал. Потом сказал негромко, но так, что Антип сразу остановился:
— Не бегай, — буркнул. — От твоих ног ничевой там не станеть шибча.
— Дед… — Антип сглотнул. — А ежеля… ежеля не вынесеть она?
— Вынесеть, — спокойно отозвался Тихон. — Баба крепкая. И мальчонка крепкай.
— Откуда ты знашь, што сын? — Антип уставился на него, будто дед сейчас открыл какую-то тайну.
Тихон пожал плечами, словно речь шла о самой простой вещи:
— А я и не знай. Я чую. Да ить и не главныя. Главныя — живое. Твое. Вот твое дело — дождатьси, а потома беречь. Бабу — пуще себе. Дитя — пуще бабы. Запомнил?
Антип кивнул, глаза у него были мокрые.
Тут Митрофан, почесав затылок, несмело спросил:
— Батя… а мабуть, яму… налить?
Тихон крякнул, будто это было давно решенное:
— А то ж. И не токма яму. И себе налей, и мене плесни. Чевой уж. И Степке.
Митрофан тут же оживился:
— Марфа! — крикнул в хату. — Быстро на стол! Самогону давай нама и хлеба. И чевой тама у тебе есть. Закусь давай. Пацану надоть дорогу смазать.
— От жа паскудники, — беззлобно, больше для порядка, запричитала Марфа, но на стол собрала живо.
Спустя время мужики сидели в хате Митрофана. Антип взял кружку дрожащими руками, сделал глоток — и будто чуть отпустило. Плечи опали, дыхание стало ровнее. Он все равно вслушивался — не донесется ли из хаты крик, стон, зов. Но между ударами сердца появилось пространство.
А в хате бабки Лукерьи время шло по-другому. Там не считали минут, там поджидали новую жизнь.
Мужики, выпив, сначала говорили о пустяках, будто нарочно обходя главное. Потом разговоры сами собой пообтерлись, стали короче. Курили. Антип все вставал, выходил, прислушивался, возвращался и снова садился, будто боялся пропустить тот самый звук.
И вдруг тонкий, резкий, живой крик разорвал тишину, будто ножом разрезал.
Антип вскочил так, что лавка сзади глухо стукнулась о стену. Митрофан перекрестился. Дед Тихон медленно выдохнул, будто все это время держал воздух в груди и тоже перекрестился.
Прошло еще немного времени — и дверь хаты бабки Лукерьи тихо отворилась, на пороге показалась Настенька.
Лицо у нее было бледное, усталое, но глаза — светлые, чистые, будто после дождя. Она оглядела двор и сразу нашла взглядом Антипа.
— Сын у тебе родилси, — сказала негромко, но так, что услышали все. — Большой. Чижало было Гале… Таперича спать будут.
Помолчала и добавила:
— И ты иди в хату нашу, к деду. Тама заночуй.
Антип не сразу понял слова — стоял, будто оглушенный. Потом только кивнул, вытер ладонью глаза и пошел, не глядя по сторонам. Словно душа сейчас полетела к жене и сыну, а тело само шло.
Настя развернулась и ушла снова в хату. Степан встрепенулся, будто только теперь вспомнил о себе.
— Ну… я, стало быть, таперича домой поплыву, — сказал он. — Дед, а ты скажи: када за Антипом да Галей приезжать?
Дед Тихон покачал головой:
— Не знай. Лукерья кажеть.
Потом глянул на Степана исподлобья:
— Иди к Настеньке. Она у бабки спросить и тебе кажеть.
Степан легко пошел к хате, где рожала Галя, без колебаний, без задней мысли. Постучал.
Дверь открылась почти сразу.
Настя вышла, увидела Степу — и сердце у нее сжалось так, что на миг стало трудно дышать.
Вот он. Степка.
Степан смотрел прямо, спокойно, будто перед ним просто соседская девка, помощница Лукерьи.
— Настя, — сказал он просто. — Када приехать, чтоба Галю с младенцем забрать? Поспрошай у бабки Лукерьи.
Она кивнула, но не двинулась с места.
— Я… домой чичас поплыву, — продолжил он, будто между делом. — Не могу тута сидеть. Мене дома жена ждеть.
Слова легли ровно, без нажима. А для Насти — будто землю из-под ног вынули. Жена. Женился… на ком?
В груди что-то обрушилось, но лицо ее осталось прежним — спокойным, собранным. Она даже сумела чуть улыбнуться, одними губами, кивнула, зашла в хату, вышла почти сразу же.
— Бабка Лукерья сказала… — голос ее не дрогнул. — Трое ден Галя с дитем под яе приглядом будуть.
Она повернулась к двери, будто проверяя что-то внутри, потом снова развернулась и сказала совсем тихо, почти беззвучно, одними губами — так, что понял только он:
— Через трое ден снова приезжай.
Степан кивнул:
— Ладно. Благодарствую тебе, Настя.
И пошел к реке.
А Настя еще долго стояла на пороге, глядя на удаляющегося Степана. И только, когда половица за ее спиной скрипнула, а Лукерья проскрипела почти так же:
— Чевой замерла?
Настя позволила себе медленно выдохнуть — так, будто все это время держала боль внутри, не давая ей пролиться.
Продолжение в понедельник
Татьяна Алимова