Все главы здесь
Глава 60
На следующий день, едва Лиза открыла дверь, Веретениха, сплетница деревенская, будто ждала всю ночь, подскочила с вопросом:
— А кто это до тебе вчерась приезжал?
Сердце больно тыкнуло в грудь. Лиза сверкнула глазами на сплетницу гневно, дыхание стало резким:
— А ты пошто такая любопытная, а? Да знашь ить, поди, што быват с такими, как ты? — и чуть погодя ляпнула, сама не ожидая от себя. — К мене жених приезжал.
Веретениха ахнула:
— К тебе жених?
— А то! — гордо подтвердила Лизавета.
— Так я видала, што уехал он быстро!
— Так прогнала я яво!
Веретениха чуть не подавилась:
— Пошто жа? И чевой жа не приняла? — не унималась баба.
Лиза сложила руки на могучей груди, голос был остер и грозен:
— Молодой шибко для мене. Да и не понравилси он мене у прошлый раз. Отказала я яму! И чевой тут ишо спрашивать? Идь да делом займиси, не в мои дела лезь! А коль неча делать — так я тебе чичас у себе дел найду.
— Да и у самом деле! — засмеялась громко Веретениха. — У тебе делов делать-не переделать. Весь двор зас рала. Вскорости потонешь тута.
Но Лизе было плевать на насмешки соседки — она так гордилась собой, что упомянула про прошлый приезд Семена.
«Ить, ежеля кто и видал — так таперича Веретениха разнесеть, што к мене приезжал. Ублизи она яво не видала. Знать яво — никто не знат!»
И Лиза довольная зашла в хату, усмехнувшись.
«Эх, ежеля б и вправду к мене приехал! Чичас бы с мужиком миловалась да белый хлеб ела».
Лиза заглянула в клеть, но чуда не произошло. Там по-прежнему было пусто.
«Пойду к дочке. Чаю-то, поди ж, нальють».
В тот же день Веретениха носила сплетни по деревне, заодно выспрашивая, не видел ли кто мужика вчерась или раньше у Лизкиных ворот. Но все бабы качали головами и с интересом слушали россказни Веретенихи, которые обрастали новыми подробностями.
Веретениха поначалу говорила едва ли не шепотом, чтобы не услышала Лиза, но потом так увлеклась, что рассказывала громко, изображая то Лизу, то того мужика, что к ней приезжал:
— А вы слыхали? Да к Лизавете ить мужик приезжал! — глаза у нее блестели от любопытства, рот не смыкался.
— Какой мужик? — переспросила одна из баб.
— Ня знай. Не нашенский. — кивнула Веретениха. — И привез, видала я, свертки да корзины. Много усякого добра. А Лизка… отказала! — она вела руками, будто показывала размер подарков.
— Да пошто ж?
— И пральна. Дочь замуж отдала — и сама туда ж!
Бесстыдница.
— Точно! — загудела Веретениха. — Шлендра. Он к ей не впервой ить.
— Да ты чевой?
— Агась. Она сама мене учерась казала. Мол, был у мене. Не пондравилси.
Бабы разразились хохотом и стали шептаться между собой. Если бы кто подошел поближе, так услышал бы непотребные слова.
Соседки переглядывались, шептались, подмигивали друг другу, обсуждая детали, фантазируя о том, что же происходило за стенами Лизкиной хаты.
Каждый раз, когда кто-то добавлял «А я слышала…», взгляд Веретенихи становился все шире — она жила чужими делами, наслаждаясь слухами, будто это был ее личный праздник. Все запоминала, добавляла от себя и несла дальше.
К концу дня деревня гудела как улей: у Лизки был хахаль, а она его, дура набитая, прогнала. Почему? Да потому что у него семеро по лавкам и лицо рябое. А еще мехирь совсем мал. Лизка сама сказала.
… В тот же день, что по селу ползли сплетни, к дому Дарьи и Федора вдруг подбежал мужик, весь взмокший, дышал тяжело. Голос его разнесся по двору:
— Степка! Степка! А ну выдь!
Дворовый пес залился лаем, Степан вышел из сарая:
— Здорово, Антип. Чевой ты орешь как резаный?
— Правду ить бабы говорят, што ты знашь, иде нынча бабка Лукерья?
Степан вытер руки, подошел ближе:
— Да я… с дедом ездил, — коротко ответил, не понимая сначала всей важности слов.
Мужик рухнул на колени, глаза округлые:
— Степка… вези! Моя рожает уж двое ден. Лукерья же там! Степка. Помреть баба моя.
Сердце Степана екнуло. Он понял, что времени нет, каждая минута на счету.
— Чичас же поедем! — рявкнул он, хватая Антипа за руки. — Вставай! Чевой ты! Я к реке. А ты неси Гальку свою.
Степан побежал к реке, а Антип, бормоча что-то под нос, кинулся вглубь села.
Степан бежал, ветер хлестал его по лицу, дыхание сбивалось. На берегу он нашел свою лодку, осмотрел. Все ладно — можно плыть. С того дня, как ходил с дедом на тот берег, — он и не плавал больше ни разу.
Антип пришел спустя время. На руках он нес жену. Та была почти без сознания.
— Быстро! — скомандовал Степан, и вдвоем они спустили лодку на воду, аккуратно уложили в нее Галю.
В глазах у бабы стояли стеклянный страх, боль и усталость, тело было истощено бессонными сутками. Она поддерживала живот, дышала хрипло частыми рывками, стонала тихо, сквозь зубы, словно сама себя поддерживала.
Вторые сутки родов оставили след на каждом жесте, на каждом движении — кожа бледная, руки дрожат, а каждый вдох — усилие, которому она сопротивляется всем телом.
Степан опустился в лодку, быстро взглянув на Галю:
— Держись, бабка Лукерья чичас поможеть. Ты уже почти… почти на конце пути.
Антип сел в лодку и стал грести. Вода колыхалась, лодка слегка качалась. Степан пытался хоть немного облегчить боль женщины словами:
— Ничевой, ничевой, Галя. Усе ж рожать, и ничевой. И тебе твоя мамка сродила, и мене, и мужа твоева — тожеть. Чичас Лукерья будеть рядом. Усе ладно будеть.
Галя смотрела на Степу широко открытыми глазами, по щекам текли слезы. Степан продолжал ее успокаивать:
— А итить тама совсема немного. Чуток — и мы ужо в Приюте.
Ветер и холод от воды усиливали мучения, но чувство тревоги за ребенка, а вместе с ним и присутствие мужа, который греб быстро и смотрел тревожно, давало крепкую опору.
Лодка медленно скользила по реке, и каждая секунда приближала их к Лукерье — к помощи, которая могла спасти и мать, и дитя.
Лодка ткнулась носом в илистый берег. Степан первым спрыгнул в воду, по колено промочив штаны, протянул руки. Антип подхватил Галю с другого боку. Женщина вскрикнула — коротко, хрипло, будто звук сам вырвался из груди.
— Тише, тише… — бормотал Степан, осторожно перехватывая ее под спину. — Потерпи, потерпи. Ужо почти.
Вынесли на берег, уложили на едва пробивающуюся траву. Галя тяжело дышала, губы посинели, глаза мутные, словно она смотрела сквозь них, куда-то дальше реки, пытаясь отыскать родную деревню.
И тут Степана будто кто в грудь ударил, он даже отшатнулся.
«Конь… Ворон. Телега ж у их есть! Не тащить же бабу скрозь чащу на руках».
— Антип! — резко сказал он. — Ты будь тута. Не отходи. Я за конем. Слышь? Вскорости буду. Близко тута.
Не дожидаясь ответа, он уже рванул в лес.
Бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он уже прикидывал взглядом: тут телега пройдет, тут вырулить можно, тут объехать пень. Не впервой. Лес ему был как живой — он сам подсказывал путь.
Вскоре показался Приют.
Степан влетел во двор, заорал во все горло, не переводя дух:
— Дед! Дядька Митрофан! Бабка Лукерья! Есть тут хто живой?
На крик люди повысыпали. Настя выбежала тоже.
Увидела Степана — и сердце у нее ухнуло вниз и тут же взмыло. Степан! Здесь! Зачем пришел?
Запыхавшийся, лицо серое от тревоги, глаза горят. Она шагнула было к нему — и остановилась. Только смотрела. Губы дрогнули, но она промолчала.
— Степка?! — загалдели кругом тревожно. — Ты как тута?
— Чевой случилоси?
— С берега пришел?
— Што стряслоси?!
— Конь нужон! — перекричал всех Степан. — И телега! Я Галю Трифонову привез рекою. Рожаеть она. Двое ден. На берегу лежить! Шибчее бы, дед, а?
И он с мольбой посмотрел на деда.
Шум поднялся еще пуще. Марфа перекрестилась, Митрофан и дед вслед за ней. Настенька ахнула и закрыла рот ладошкой, побежала к бабке.
И тут на крыльцо, спокойно, почти буднично, вышла Лукерья. Седая, прямая, в чистом переднике. Глаза — темные, внимательные.
— Жду вас, Степка, — сказала она негромко. — Усе готово у мене. И вода нагрета, и простыня чистыя на столе лежить.
Во дворе стало тихо. Тихон медленно снял шапку, посмотрел на старуху исподлобья, покачал головой:
— Так вот пошто ты, старая, усе ухи мене прожужжала. Ворона с утра запрягать просила…
Лукерья только кивнула:
— А то.
Тут только Степан заметил, что Ворон стоит запряженный.
Настя стояла в стороне, прижимая руки к груди. Она все поняла — без слов. И радость от того, что он здесь, смешалась в ней со страхом и каким-то острым, щемящим предчувствием: эта ночь изменит многое. Не только для той бабы на берегу. А и для нее. Стать ей сегодня настоящей повитухой. На днях бабка Лукерья говорила:
— Готовьсь, унучка! Ускорости буду тебе научать как и чевой.
Татьяна Алимова