— Ты шутишь, да? Скажи мне, что это такой изощренный розыгрыш. Камера где? В цветке?
Я стояла посреди кухни с половником в руке, с которого на идеально чистый пол капал борщ. Мой муж, Руслан, сидел за столом, виновато ковыряя вилкой котлету, и старался не смотреть мне в глаза.
— Марго, ну какая камера? — вздохнул он. — Ситуация патовая. Илона улетает завтра утром. У неё путевка горит, новый ухажер, все дела. А Кристину девать некуда. Ей шестнадцать, но она... ну, ты сама знаешь. Несамостоятельная.
— Несамостоятельная? — я нервно рассмеялась. — Руслан, твоя дочь не просто несамостоятельная. Она считает, что булки растут на деревьях уже нарезанными, а такси вызывается силой мысли. И ты хочешь поселить эту принцессу Монако в нашей двушке в спальном районе? На месяц?!
— На три недели, — поправил он. — Илона заблокировала ей карты. В воспитательных целях. Сказала: «Пусть поживет реальной жизнью у папаши». Марго, ну войди в положение. Это же моя дочь. Я не могу её на улице оставить.
— А меня ты спросил? — тихо спросила я, опуская половник в кастрюлю. — У нас ремонт в ванной не закончен. У меня отчетный период в школе, я тетради до ночи проверяю. Куда мы её положим? На диван в гостиной? А как же твоя работа из дома?
— Я что-нибудь придумаю, — Руслан наконец поднял глаза. В них была та самая мольба, которой я никогда не могла отказать. — Марго, пожалуйста. Я возьму на себя готовку. Честно.
Я посмотрела на него. На его уставшее лицо, на седину в висках. Он любил эту избалованную девчонку, несмотря ни на что. И чувствовал вину за развод, который случился десять лет назад.
— Ладно, — выдохнула я. — Но учти: я не буду за ней бегать с подносом. У нас тут не отель «Риц».
Если бы я знала, во что ввязываюсь, я бы сбежала в тундру в тот же вечер.
Кристина прибыла на следующий день. Точнее, её прибытие напоминало высадку королевского десанта. К подъезду нашей панельной девятиэтажки подкатил черный «Майбах» (видимо, прощальный жест маминого ухажера). Водитель выгрузил на грязный асфальт три огромных розовых чемодана и одну Кристину.
Она стояла посреди двора, как экзотический цветок в куче компоста. В белой шубке (в октябре!), в огромных очках, с выражением брезгливости на лице, которое можно было разглядеть даже за тонированными стеклами.
— Пап, это что? — спросила она, когда Руслан спустился за вещами. — Это гетто? Меня здесь не обидят?
— Привет, дочь, — Руслан попытался её обнять, но она отстранилась, чтобы не помять шубу. — Это нормальный район. Пойдем, Марго ждет.
Она вошла в квартиру, не разуваясь. Процокала на шпильках по моему ламинату в гостиную, огляделась и скривилась.
— М-да. Мама говорила, что у тебя кризис, но я не думала, что настолько. А где моя комната?
— Твоя комната здесь, — Руслан указал на раскладной диван. — Шкаф я освободил. Располагайся.
Кристина сняла очки и посмотрела на отца как на умалишенного.
— На диване? В проходной комнате? Пап, ты серьезно? Я позвоню маме.
— Звони, — спокойно сказал Руслан. — Только она в самолете. И карты твои, кстати, тоже у неё.
Это был удар ниже пояса. Кристина плюхнулась на диван (прямо в шубе) и разрыдалась.
Вечер прошел в напряженном молчании. Кристина отказалась есть мои котлеты («Я не ем жареное, это канцерогены!») и потребовала заказать доставку из ресторана. Руслан, виновато глядя на меня, полез в телефон.
— Стоп, — сказала я, накрывая его руку своей. — Руслан, у нас бюджет. До зарплаты две недели. Рестораны не предусмотрены.
— Но она голодная...
— В холодильнике есть йогурт, яблоки и сыр. Не оголодает.
Кристина метнула в меня взгляд, которым можно было резать стекло.
— Ты кто такая, чтобы решать, что мне есть?
— Я хозяйка этого дома, — спокойно ответила я. — И жена твоего отца. Меня зовут Маргарита Павловна. Можно просто Марго. Но хамить мне я не позволю.
Кристина фыркнула и ушла в ванную. Через минуту оттуда донесся вопль:
— А где джакузи?! И почему вода ржавая?!
— Добро пожаловать в реальный мир, детка, — прошептала я, наливая себе валерьянку.
Первая неделя была похожа на поле боя.
Кристина демонстративно игнорировала меня. Она спала до обеда, потом часами сидела в ванной, тратя всю горячую воду, а вечером лежала на диване с телефоном, громко обсуждая с подругами «этот клоповник» и «колхозницу-мачеху».
Руслан пытался сглаживать углы. Он бегал вокруг дочери, покупал ей дорогие фрукты (в ущерб нашему бюджету), сам мыл за ней посуду. Но Кристина воспринимала это как должное.
— Пап, мне нужны деньги на маникюр, — заявила она в четверг. — Мой мастер берет пять тысяч.
— Кристина, у меня сейчас нет лишних пяти тысяч, — вздохнул Руслан. — У нас ипотека и ремонт.
— Фу, как низко, — закатила она глаза. — Ты что, совсем нищий? Мама была права, ты неудачник.
Руслан побледнел. Я видела, как у него заходили желваки.
Я не выдержала.
Зашла в комнату, где Кристина пилила ногти (бесплатно, сама).
— Слушай меня внимательно, принцесса, — сказала я тихо, но так, что она отложила пилку. — Твой отец — лучший мужчина, которого я знаю. Он работает на двух работах, чтобы у нас всё было. Он платит алименты твоей матери, на которые вы живете в своих Дубаях. И если ты еще раз назовешь его неудачником, я вышвырну твои чемоданы с балкона. А ты полетишь следом.
— Ты не посмеешь, — прошипела она, но в глазах мелькнул испуг.
— Проверь. Я учительница старших классов в районной школе. У меня нервы как стальные канаты, а терпения нет совсем.
С того дня она перестала оскорблять отца вслух. Но начала мелкие пакости мне. То «случайно» прольет кофе на мои проверенные тетради. То спрячет мой крем для лица. То включит музыку на полную громкость, когда я готовлюсь к урокам.
Я терпела. Я понимала: это бунт. Ей больно, страшно и одиноко. Мать бросила её ради мужика, отец живет другой жизнью. Она просто ребенок, которого завалили деньгами, но забыли воспитать.
Перелом случился внезапно.
Во вторник вечером Руслан вернулся с работы серым. Он молча сел на кухню и закрыл лицо руками.
— Что случилось? — я села рядом.
— Контракт сорвался, — глухо сказал он. — Тот самый, на который я рассчитывал. Фирма не может содержать сотрудников. Меня сократили, Марго.
В квартире повисла тишина. Кристина, которая вышла попить воды, застыла в дверях.
— Совсем? — спросила я.
— Совсем. Выплатят оклад за месяц и всё. А у нас платеж по ипотеке через неделю. И за машину.
Я обняла его.
— Прорвемся. У меня есть заначка. Возьму репетиторство. Ты найдешь новую работу, ты же спец.
— Пап, — голос Кристины дрогнул. — А как же... мои карманные? Мама не переводит.
Руслан поднял на неё усталые глаза.
— Прости, дочь. Денег нет. Вообще. Будем жить на зарплату Марго. Режим жесткой экономии.
Кристина молча развернулась и ушла в комнату. Я думала, она сейчас устроит истерику. Начнет кричать, требовать отправить её к маме. Но было тихо.
На следующее утро я встала в шесть, чтобы успеть приготовить завтрак перед школой. Зашла на кухню и обомлела.
У плиты стояла Кристина. В моей старой футболке, с пучком на голове. Она... жарила оладьи. Кривые, подгоревшие, но оладьи.
— Ты чего вскочила? — буркнула она, заметив меня.
— Кристина? Ты умеешь готовить?
— Видео в помощь, — огрызнулась она. — Налетайте, пока горячее. Папу буди.
Мы ели эти оладьи молча. Они были сырые внутри и черные снаружи, но для Руслана это был мишленовский деликатес. Он ел и улыбался сквозь слезы.
Вечером, вернувшись с работы, я обнаружила, что в квартире чисто. Не идеально, но вещи не валялись, а посуда была помыта.
Кристина сидела за столом и что-то сосредоточенно писала.
— Уроки? — спросила я.
— Нет. План, — она подвинула мне листок.
Там было написано:
- Продать сумку Гучи (синюю). Цена на сайте — 40 000.
- Продать кроссовки Баленсиага (новые). Цена — 30 000.
- Найти подработку (раздача листовок? выгул собак?).
Я села.
— Кристина, ты серьезно? Ты хочешь продать свои вещи?
— Ну а что? — она пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Мне они тут не нужны. В школу я и в кедах могу ходить. А папе надо платить за квартиру и машину.
У меня ком в горле встал.
— Ты... молодец. Правда. Но листовки не надо. Давай я помогу тебе с объявлениями. Я знаю сайты, где брендовые вещи уходят быстрее.
Мы просидели полночи, фотографируя её "сокровища" и составляя описания. Впервые мы не конфликтовали. Мы были союзниками.
Вещи ушли за три дня. Кристина торжественно вручила отцу пачку купюр.
— Вот. Это на ипотеку. И на продукты.
Руслан плакал. По-настоящему. Он обнимал её, уткнувшись в макушку, и шептал: «Прости меня, дочь, прости».
— Да ладно, пап, — она шмыгала носом. — Ты же не виноват, что мир — отстой.
Оставшиеся две недели прошли совсем иначе.
Кристина перестала быть "принцессой". Она начала учиться жить. Реально жить.
Мы вместе ходили в супермаркет и искали акции.
— Ого, гречка по 80 рублей? Они офигели? — возмущалась она, и я смеялась.
— Добро пожаловать в клуб, — говорила я.
Я научила её печь шарлотку. Она научила меня делать правильный макияж ("Марго, ну кто так красит брови в 2025 году? Дай сюда карандаш!").
Руслан носился по собеседованиям, вдохновленный поддержкой своих женщин. И нашел работу. Даже лучше прежней.
Срок пребывания подходил к концу. Илона вернулась с островов (одна, ухажер слился) и позвонила дочери.
— Кристина, собирай вещи. Водитель будет завтра в 10. Я соскучилась, детка. У меня для тебя подарок — новый телефон!
Вечером Кристина сидела на кухне грустная.
— Ты чего? — спросила я, наливая чай. — Радоваться надо. Домой едешь. В джакузи. К айфону.
— Не хочу, — тихо сказала она.
— Почему?
— Там... пусто. Мама опять будет таскать меня по салонам, обсуждать мужиков и пить игристое. Ей плевать на меня, Марго. Ей нужна кукла, чтобы хвастаться подругам. А здесь... здесь я человек. Я нужна.
Она подняла на меня глаза. В которых раньше был только холод. Теперь там была тоска.
— Можно я останусь? Ну, хотя бы на выходные? Или... вообще? Я могу спать на диване. Я не буду мешать. Я даже готовить научусь нормально, честно!
Я посмотрела на Руслана, который стоял в дверях. Он кивнул.
— Кристина, — сказала я. — Это твой дом. Всегда. Ты можешь остаться настолько, насколько захочешь. Мы только рады. Но маме надо сказать.
Разговор с Илоной был тяжелым. Она кричала, угрожала судом, обвиняла нас в киднеппинге. Но Кристина взяла трубку и сказала твердо:
— Мам, хватит. Я остаюсь у папы. Я буду приезжать к тебе в гости. Но жить я пока буду здесь. Тут у меня семья. А у тебя — только гардеробная.
Илона бросила трубку. Карты она, конечно, заблокировала снова. Но Кристине было плевать.
Прошло полгода.
Кристина живет с нами. Мы сделали перестановку: отдали ей спальню (да-да, сами переехали в гостиную, но это было наше решение), сделали там ремонт. Не лухари, но уютно.
Она ходит в мою школу. Учится средне, зато стала звездой драмкружка.
Она подрабатывает: ведет соцсети для небольшого магазина одежды (моя подруга устроила). Свои деньги, пусть небольшие, она тратит на нас. Вчера купила мне новую помаду, а Руслану — смешные носки с оленями.
Бывает ли нам трудно? Конечно. Она подросток, она может хлопнуть дверью или забыть помыть посуду. Мы ругаемся.
Но вчера, когда я проверяла тетради, она подошла сзади, обняла меня и положила голову на плечо.
— Марго, — сказала она. — Спасибо.
— За что?
— За то, что не выкинула меня в первый день. И за то, что научила печь шарлотку. Она вкуснее, чем тирамису в Дубае.
Я улыбнулась и накрыла её руку своей.
— Обращайся, мажорка. У меня еще рецепт борща в запасе.
Руслан смотрел на нас с дивана и улыбался. И я поняла: вот оно, счастье. Не в "Майбахах" и Мальдивах. А в кривых оладьях, в тесной кухне и в ощущении, что мы — банда. Настоящая семья, которую не купишь ни за какие деньги.