Удар по кокону уподобился удару гигантского камертона — резонирующий, наполняющий пространство вибрацией. Волна чистого, структурированного диссонанса прокатилась по стенкам нашего пузыря, заставив светящиеся нити Лизы дрожать и темнеть. Это была диагностика. Зонд, посланный понять природу аномалии.
— Они нащупывают границы, — скрипя зубами, прошипел Артем, его пальцы летали по панели резонатора, пытаясь погасить вибрацию. — Используют наши же частоты, вывернутые наизнанку. Вопрос, заданный кулаком.
Образ двух рук, рождённый разломом, исказился от удара, поплыл, словно его потревожили в воде. В искажении я почувствовал первобытный, детский испуг существа, только что начавшего осознавать себя и уже подвергшегося агрессии.
Разлом отреагировал на испуг.
Фосфоресцирующий туман вокруг нашего кокона внезапно сгустился, превратившись в вязкую, тягучую субстанцию цвета старого вина и тёмного янтаря. Пространство за пределами нашего пузыря утратило нейтральность, стало враждебным по отношению к нарушителям спокойствия. К «Синтезу».
— Он защищает нас? — недоверчиво прошептала Лиза, видя, как щупальца тумана обвивают синий луч-зонд и начинают его «переваривать», медленно гася энергию.
— Он защищает диалог, — прозвучал в наших головах собранный, сосредоточенный голос Астры, лишённый привычной театральности. «Вы дали ему первый осмысленный контакт за всё его существование. Эту связь пытаются оборвать. Для него это равноценно отнятию первой игрушки у ребёнка. Реакция будет инстинктивной.»
Внешний мир нанёс новый удар. Теперь — на уничтожение. Синий луч сменился веером жёстких, серебристых импульсов, режущих ткань разлома с хирургической точностью. Лезвия, нацеленные на саму «память места», пытались выжечь нестабильную зону, чтобы добраться до ядра — до нас.
Разлом застонал. Звук отдавался прямо в костях, в зубах, в самом нутре. Образ двух рук рассыпался на миллиард болезненных осколков-воспоминаний, которые тут же поглотил взбешённый туман. Защитная реакция перерастала в ярость.
Пространство вокруг нашего кокона взорвалось хаосом. Туман породил кошмары — свои собственные, дремучие. Обрывки забытых вселенных, тени не родившихся богов, геометрический бред. Иммунный ответ раны на заражение. И мы оказались в самом центре этого шторма.
Наш кокон затрещал по швам. Золотые нити Лизы рвались. Резонатор Артема завизжал, перегружаясь. Максим вскрикнул, и от его паники внутри пузыря вспыхнули хаотичные разряды, бьющие по своим же стенам.
— Держитесь! — закричал я, но мой голос потонул в грохоте ломающейся реальности. Я ухватился за машинку. Как описать этот абсурд? Как успокоить вселенскую истерику?
И тогда Астра сделала то, чего я от неё не ожидал. Она вошла.
Её сущность, обычно витающая где-то рядом, сконцентрировалась и просочилась сквозь стенку кокона наружу, в бушующий хаос. Она не приняла свою привычную форму, а растворилась в нём, стала его частью, внеся структуру и порядок. Она начала организовывать безумие.
В яростном тумане засияли строки. Её строки. Цитаты из романов, поэм, драм. Они задавали хаосу ритм, превращали рёв в речитатив, хаотичные вспышки — в смену сцен. Астра стала режиссёром этого кошмара, направляя ярость разлома вовне — по каналу, который оставили серебристые импульсы «Синтеза».
Она использовала его силу, направляя её через историю. Через сюжет.
Это сработало. Ярость разлома, обретя форму, сфокусировалась. Гигантская, туманная «рука», сотканная из цитат и боли, сомкнулась вокруг точки вторжения — вокруг того места, где технологии «Синтеза» пробили брешь. И сжала.
Снаружи донёсся не звук, а ощущение — глухого, сдавленного хруста ломающихся алгоритмов, гасящихся силовых полей. Атака прекратилась. Связь оборвалась.
Но Астра не вернулась. Она осталась снаружи, став частью нового, причудливого симбиоза — проводником между нашим сознанием и бессознательным гневом раны. Её голос донёсся до нас, тихий и странно умиротворённый:
«Я на своём месте. Наконец-то. Я не просто наблюдаю историю. Я пишу её прямо в ткани бытия. Это прекрасно. Но я не могу долго удерживать этот баланс. Он учится гневу. Вам нужно закончить разговор. Дать ему иной финал.»
Она была права. Мы успокоили симптом. Разлом оставался напуганным и обиженным. Нам предстояло завершить начатое. Дать ему разрешение. Построить мост.
Я снова положил руки на клавиши. Теперь я писал для Астры, чтобы дать ей сюжет, вокруг которого она могла бы выстроить новый диалог.
«И тогда Переводчик понял, что гнев — это крик о помощи на незнакомом языке. И он взял словарь. Он начал с самого простого. С «тишины». С «подожди». С «я здесь». И вселенная, затаив дыхание, начала прислушиваться к новым, незнакомым словам мира с той стороны трещины...»
Это стало направлением. Путеводной нитью для Астры, превратившейся в нервную систему этого безумного места.
В ответ, сквозь бушующий, но уже более упорядоченный хаос, ко мне потянулась тонкая, тёплая нить понимания. От самого разлома. Первое, робкое, сознательное касание.
Мы стали дипломатами на линии фронта между мирами. И переговоры только начинались.