«Дыхание города» это роман о том, где проходит грань между сном и явью, прошлым и настоящим, и что остаётся от человека, когда эта грань стирается навсегда.
📚Чтобы войти в историю с начала
Глава 6. Сахарная вата на асфальте
Тошнотворная сладость въелась в нёбо, прилипла к зубам вязкой плёнкой. Александр сидел в своей студии, и тишина давила на уши гулом дорогой акустической системы, которая ничего не играла. Он ткнул пальцем в экран планшета — очередная глава о Сильвиане, разговаривающей с мудрым старым дубом. Слова были правильными, полными надежды и света. Они были мёртвыми. Он писал их, как автомат, чувствуя, как под черепом медленно, но верно нарастает белая, беззвучная ярость.
Рыжий кот, Эл, запрыгнул на стол, нарушив идеальный порядок стопок с черновиками. Он потянулся, выгнув спину дугой, и ткнулся влажным носом в его руку, требуя ласки. Его шерсть была неестественно мягкой, будто натёртой дорогим кондиционером. В его зелёных глазах не было ни капли той диковатой мудрости, того вечного голода, что светился в жёлтых глазах его серого двойника. Этот кот был продуктом. Частью интерьера. Ещё одним предметом в его золотой клетке, безмолвным стражем благополучия.
Александр смотрел на него, и что-то внутри него, долго копившееся, сорвалось с цепи.
— Отстань, — его голос прозвучал хрипло и непривычно грубо.
Кот не обиделся. Он просто замер, уставившись на него тем же пустым, ничего не выражающим взглядом, и медленно моргнул.
— Я сказал, отстань! — Александр рванулся с места и грубо отшвырнул животное ногой. Тот мягко приземлился на ковёр, не издав ни звука, снова сел и продолжил смотреть. Без упрёка, без страха. С бесконечным, всепонимающим равнодушием, которое было в тысячу раз невыносимее.
Это равнодушие добило его. Он схватил ключи от «Ламборгини», не глядя выскочил из квартиры, не обращая внимания на то, что дверь захлопнулась слишком тихо, без привычного скрипа и щелчка.
Машина стояла у подъезда, ярко-красная, цвета Italian Red Racing, отполированная дождём, который только что прекратился, оставив после себя лужи, в которых отражались неоновые вывески. Он сел в салон, захлопнул дверь с идеально глухим, дорогим щелчком. Завёл. Мотор отозвался не звериным, рвущимся на свободу рёвом, а низким, техногенным гулом, словно под капотом работал огромный, невероятно дорогой, и абсолютно бездушный пылесос. Он тронулся с места. Ускорение было стремительным, но плоским. Его не прижимало к креслу, не захватывало дух. Он просто плавно и быстро перемещался в пространстве, как капсула в вакуумном тоннеле. Самый быстрый способ доставить товар к точке назначения, — промелькнуло у Александра в голове, и эта мысль вызвала новый приступ тошноты.
Он ехал по городу, и Нью-Йорк разворачивался перед ним как глянцевый, отполированный до ослепительного блеска макет. Неоновые вывески рекламировали не пиво, сигареты и стрип-клубы, а йогу для беременных, эко-продукты, курсы медитации и, конечно, книги Сильвианы. Люди на улицах улыбались ровными, безупречными улыбками. Никто не спешил, не ругался, не плакал в телефон. Даже мусорные баки сияли нержавеющей сталью. Город был безупречен. Стерилен. И от этой стерильности безумие подползало к вискам тихими ядовитыми шажками.
Он искал щель. Трещину. Любой намёк на правду, на жизнь, на грязь. Его взгляд выхватил знакомую табличку «Стейт-стрит». Сердце ёкнуло коротким, болезненным спазмом надежды. «Бенион Флауэрс». Тот самый бар, где пахло старым деревом, дешёвым виски, пеплом и отчаянием. Его убежище. Его исповедальня. Единственное место, где его никто не осуждал.
Он резко притормозил, подрезав какой-то розовый электромобильчик, и выскочил на тротуар. Его не было.
На месте бара с тёмным, замызганным окном, с потёртой дверью, которая всегда заедала, стояло стерильное стеклянное здание. Над дверью висел лаконичный, подсвеченный холодным светом логотип: «Frost Motors. Электромобили будущего». На безупречной витрине, в ореоле точечных светильников, красовалась та самая модель, которую он видел в рекламе — бесшумная, обтекаемая, похожая на каплю. Идеальный продукт для идеального мира.
Александр прислонился лбом к холодному, абсолютно чистому стеклу. Внутри, в свете прожекторов, копошились успешные менеджеры с планшетами. Ни намёка на стойку, на полки с пыльными бутылками, на черно-белые фотографии неизвестных ему людей. Бар стёрли. Как ластиком. Заменили на памятник тому, кого он не смог спасти. На склеп его собственной совести.
Он оттолкнулся от стекла, сел обратно в машину и просто поехал, без цели, давя на газ. Автомобиль послушно нёсся по улицам, но это была не езда, а скольжение по поверхности другого, чуждого мира. Он свернул в район попроще, ближе к окраинам, надеясь найти хоть каплю аутентичности, хоть пятно плесени на отполированном фасаде мира. Нашёл очередную кофейню с нарочито грубыми кирпичными стенами. Вывеска кричала радужным неоном: «ХАОС & К°! Самое бунтарское место в городе!». Внутри висели постеры с Сильвианой в косухе и с гитарой, а бариста с ирокезом, выкрашенным в розовый цвет, предлагал «анархистский латте» с кленовым сиропом и взбитыми сливками.
В последнем, отчаянном порыве он свернул в первую попавшуюся дверь, которая хоть отдалённо напоминала пивную — тёмное окно, тусклый свет. Внутри пахло не дымом, потом и одиночеством, а попкорном и чистящим средством с ароматом лимона. Барная стойка была из розового мрамора. За ней стоял парень с идеальной укладкой и футболкой с принтом «Keep Calm and Drink Something».
— Двойной виски. Без льда, без ничего, — бросил он бармену, его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в этой сладкой обители.
Тот улыбнулся дежурной, голливудской улыбкой.
— О, классика! Респект, чувак. Но, если честно, это же так… прошлый век. Сейчас все сидят на лонгдринках. Позволь предложить тебе наш хит — «Слёзный мостик». На основе выдержанного рома, сиропа из манго, кокосовых сливок и совсем капельки шоколадного ликёра для глубины. Сверху, конечно, зонтик. Чтобы грустить стильно.
Александр смотрел на него, и вдруг плотина прорвалась. Слова, грубые, неправильные, полные давно подавляемого отчаяния, хлынули наружу, подгоняемые сладким ядом, который он уже успел выпить:
— Я… я видел, как она упала. С моста. Я стоял и смотрел. Я мог её спасти. Я не спас. Просто… не сделал ни шага. А потом сознательно дал ей умереть. И он… Марк… я ему.. его. Я хотел дать ему шанс, хотел, чтобы он смог стать лучшей версией себя, сказал заработать денег, и он заработал. Много денег, я лишь мог мечтать о них . И город… он дал мне всё это. Понимаешь? Всё! Всё, о чём я только мог мечтать! Но это не то! Это пахнет сахаром! На вкус как мел! Даже кот… даже кот другой! Он забрал всё! Всё, что делало мою жизнь жизнью! Он оставил мне только обёртку!
Александр почти рыдал, упираясь мокрым лбом в прохладную поверхность розового мрамора.
Бармен выслушал его с профессиональным, тренированным сочувствием, не прекращая взбалтывать шейкер с какой-то ярко-синей жидкостью.
— Жёстко, братан. Жёсткая история. Знаешь, что тебе нужно? — он подмигнул, и в его глазу сверкнула искорка наигранного заговора. — Новый коктейль. Как раз для таких случаев. Называется «Искупление». Тёмный-тёмный ром, ликёр из кактуса для остроты ощущений, и много-много сахарной пудры сверху. Чтобы перебить всю горечь. Ну, и обязательно — шоколадная трубочка. Она символизирует тот самый мост, да? Чтобы перейти на другую сторону плохого настроения.
Александр медленно поднял голову. Он смотрел на этого румяного, счастливого юношу, на его безупречную улыбку, на банку с сахарной пудрой у него на полке. И впервые за этот вечер он засмеялся. Тихо, горько, безнадёжно. Это был не смех, а предсмертный хрип души, понявшей, что она говорит со стеной. Со сладкой, розовой, непробиваемой стеной.
— Ладно, — прохрипел Александр, сдаваясь. — Налей своё «Искупление». И сделай покрепче, а то не возьмёт.
Александр пил эти сладкие, обволакивающие, липкие коктейли один за другим. Они не приносили забвения, не давали привычной, тяжёлой волны алкогольного угара. Они лишь обволакивали сознание ватной, тошнотворной пеленой, оставляя во рту привкус детской рвоты после съеденной пачки конфет.
Он выбрался на улицу, отдав за своё «искупление» стопку наличных, даже не посмотрев на сумму. На улице снова шёл дождь. Он был тёплым и неестественно чистым, словно с неба лилась дистиллированная вода, призванная смыть последние следы чего-то настоящего. Он плюхнулся в кресло своего «Ламборгини». Мир плыл перед глазами, расплываясь в мареве разноцветных огней, как акварель, по которой провели мокрой тряпкой.
Он рванул с места. Машина послушно понесла его в ночь, послушный металлический зверь, лишённый собственной воли. Александр давил на газ, не разбирая дороги, не видя светофоров, не чувствуя самого себя. Ему хотелось прорваться. Разбить эту стеклянную стену. Увидеть за ней хоть клочок грязного, настоящего асфальта, вдохнуть воздух, пахнущий не ванилью, а болью.
Красный свет на перекрёстке Аллен и Дэлэнси висел в воздухе огромным, расплывчатым, кровавым глазом. Он проигнорировал его. Машина вылетела на перекрёсток на бешеной скорости, словно сорвавшись с невидимой цепи.
Удар был чудовищным. Глухим. Влажным. С жутким треском переломанных жизней. Стекло рассыпалось не острыми, опасными осколками, а мелкой, хрустящей крошкой, как леденец.
Александр ударился головой об руль, и мир на мгновение пропал, погрузившись во тьму без сновидений. Когда он пришёл в себя и откинулся на подголовник, заливаясь тёплой кровью из рассечённой брови, он увидел вторую машину. Старую, помятую «Хонду», смятую его итальянским монстром в груду бесполезного металла. Из-под капота валил не дым, а какой-то чистый, белый пар.
И сквозь завесу тёплого дождя, заливавшего лобовое стекло, сквозь паутину трещин, он увидел их. Двух людей в той машине. Мужчину за рулём, который уже не дышал, уткнувшись лицом в надувшуюся подушку безопасности. И женщину на пассажирском сиденье. Она была ещё жива. Стекло со стороны водителя разбилось, и её профиль был виден как на ладони. Она медленно, с нечеловеческим усилием повернула голову, и её широко раскрытые, полные невыносимого ужаса и детского непонимания глаза встретились с его взглядом.
Это были Джейк. И Сильвия.
Город не просто наказал его. Он поставил идеальную, садистски выверенную точку. Самую изощрённую, самую циничную точку из всех возможных. Он дал ему всё, что он хотел, и теперь забирал это самым жестоким способом, заставив его уничтожить это своими собственными руками.
Город доказал своё абсолютное превосходство. Он не просто наказывает , он ставит идеальную, поэтичную точку, используя самые болезненные символы прошлого Александра. Это не случайность. Это сообщение: «Ты хотел чувствовать что-то настоящее? Вот оно. Теперь живи с этим в своём идеальном раю». Александр больше не жертва, и не добровольный узник. Он палач, которого создала система, чтобы окончательно сломить.
· Считаете ли вы, что авария это реальная физическая катастрофа, или это ещё один уровень иллюзии, созданный для окончательного подавления воли Александра?
· Что теперь делать герою? Есть ли у него хоть какой-то путь, кроме полного безумия или абсолютной капитуляции?
· В чём, на ваш взгляд, самая изощрённая жестокость Города в этой сцене? В смерти Джейка и Сильвии или в том, что Александр осознаёт, что это и есть его закономерный, «справедливый» финал?
· Может ли после такого что-то восстановиться? Или душа героя, как и тела в той «Хонде», исковеркана безвозвратно?
Делитесь мыслями, скоро выйдет продолжение