Октябрь 1941-го в Сибири был не временем, а состоянием между жизнью и смертью. Серое небо нависло над Светлогорском, словно забыв о солнце. Воздух, холодный и острый, как лезвие, резал лёгкие. Андрей Петров стоял у окна барака, сжимая в кармане потёртую солдатскую бумажку — последнее письмо. Слова, выведенные неуверенным почерком, выжигали его изнутри: «…Ваша мама очень слаба. Она вас ждёт, Андрюша. Каждый день к окну подходит…» Он закрыл глаза, ощущая на языке вкус железа — тот самый, что был в лаборатории три года назад, когда колба с новым соединением выскользнула из запотевших рук лаборанта. Вспышка. Крики. Дым. Суд. Десять лет. Мысль о побеге созревала медленно, как гнойник.
Октябрь 1941 года в Сибири — не время, а состояние между жизнью и смертью. Серое небо, нависшее над поселком Светлогорск, словно забыло о солнце. Воздух, холодный и острый, как лезвие, резал легкие. Андрей Петров стоял у окна барака, сжимая в кармане потёртую треугольную солдатскую бумажку — последнее письмо от соседки по материнской коммуналке. Слова, выведенные неуверенным почерком, выжигали его изнутри: «…Ваша мама очень слаба, Катерина Игнатьевна. Доктор сказал, сердце. Она вас ждёт, Андрюша. Каждый день к окну подходит…»
Он закрыл глаза, ощущая вкус железа на языке — тот самый, что был в лаборатории три года назад, когда колба с новым соединением выскользнула из запотевших рук лаборанта. Вспышка. Крики. Дым. Суд признал халатность. Десять лет. Мать приезжала только раз, стараясь улыбаться: «Я крепкая, сынок». Он видел, как дрожат её руки.
Мысль о побеге созревала медленно, как гнойник. Не страх наказания его останавливал, а призрачная надежда на досрочное освобождение — шла война, стране нужны были химики. Но это письмо перевесило. Её сердце. Она ждёт. У него не было месяцев. Были, возможно, дни.
План был простым и потому безумным. Выход на лесозаготовки в двух километрах от зоны. Старое лагерное правило: самое строгое охранение — на периметре колонии, а на работах — расслабляются. Рассчитывал на предзимнюю вьюгу, которую обещали по лагерному радио.
Она началась в полдень. Снег не падал — он летел горизонтально, подгоняемый ураганным ветром, смешиваясь с землёй и хвоей. Видимость упала до пяти шагов. Андрей, работая в паре с тихим молдаванином Василием, медленно продвигался к опушке, подальше от конвоира с заиндевевшим автоматом ППД.
— Бежишь? — вдруг тихо спросил Василий, не поднимая головы над бревном.
Андрей вздрогнул.
— У матери… — начал он.
— Не объясняй. Сейчас, когда он к Афанасьеву повернётся, — кивнул молдаванин на конвоира. — Бог в помощь.
Это была ловушка? Или редкая в этом аду человечность? Времени думать не было. Конвоир, кутаясь в шинель, сделал три шага к упавшему зэку. Андрей отшатнулся в белое марево. Первые десять шагов — ожидая окрика, выстрела в спину. Потом побежал, спотыкаясь о корни, хватаясь за стволы. Ветер заглушал всё. Он бежал, не чувствуя ног, ведомый одним — мысленным образом окна в коммуналке и силуэта у стекла.
Бег длился, возможно, час, возможно, три. Время потеряло смысл. Лёгкие горели огнём, ноги в худых бушлатных брюках и кирзовых сапогах немели от холода. Снег забивался за воротник. Он остановился только когда упал, споткнувшись о скрытый под снегом валежник. Резкая боль пронзила правую лодыжку, горячая и точная. Он попытался встать — не смог.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Здесь, в двадцати километрах от ближайшего жилья, со сломанной или вывихнутой ногой, он был мёртв. Даже если не собьётся с пути. Снег заметал следы, но и путь. Нужно было двигаться. Ползти.
Он полз, цепляясь пальцами за мёрзлую землю, волоча непослушную ногу. Сознание начинало плыть. Мелькали образы: лицо матери, синий огонь горелки в лаборатории, красные буквы на папке «Совершенно секретно». Его работа. Его ошибка. Его вина.
Когда силы окончательно оставили его, он увидел тёмный квадрат среди белого. Сначала решил, что это галлюцинация — низкая, покосившаяся избушка, почти полностью укрытая сугробом. Охотничья зимовка. Дверь, притрушенная снегом, поддалась с третьего удара плечом.
Внутри пахло мышами, смолой и пеплом. Темнота была абсолютной. Он на ощупь нашёл печь, на полке рядом коробок спичек, завернутый в промасленную бумагу. Дрожащими руками развёл огонь в маленькой печурке, используя щепу из заготовленного в углу запаса. Тепло, едва ощутимое сначала, стало величайшим благом в его жизни.
Осмотрел ногу. Опухоль уже расползалась над сапогом. Вывих. Нужно было вправлять. Стиснув зубы, он сделал рывок. В глазах потемнело от боли, но кость с противным щелчком встала на место. Он порвал свою рубаху на ленты, перетянул сустав. План рухнул. До города пешком теперь не добраться. Нужно было переждать день-два здесь. Страшный риск.
На рассвете, когда в окно без стекла, затянутом пузырём, забрезжил серый свет, он осмотрел избушку. Запас дров. Ржавый котёл. На гвозде — полуистлевший тулуп. И на полке, за банкой с гвоздями, — старая, потрёпанная книга. «Справочник по химии и технологии», 1927 года издания. Ирония судьбы была горькой. Он швырнул книгу в угол.
Внезапно снаружи послышался скрип. Чёткий, ритмичный. Не звериный. Человеческий шаг по насту. За ним — тихое сопение, похожее на собачье. Сердце Андрея замерло. Он метнулся к двери, попытался её подпереть жердью, но было поздно. Дверь отворилась.
В проёме, в клубах морозного пара, стояла женщина. Невысокая, в стёганой безрукавке поверх тёплого платка, с ружьём за спиной. Лицо, обветренное, с большими, очень светлыми глазами, выражало не столько испуг, сколько холодную, настороженную ясность. За ней маячила крупная лайка, рычащая тихо, на низких нотах.
Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой только потрескиванием углей в печи. Андрей понимал: его вид — грязный, оборванный зэк с перекошенным от боли лицом — говорил сам за себя. Беглец. Враг народа. Донос или даже выстрел были бы естественной реакцией.
Женщина первая нарушила молчание. Её голос был низким, без дрожи.
— Ногу потянул?
— Вывихнул, — хрипло ответил Андрей.
— А из-за чего бежал? — спросила она прямо, её взгляд скользнул по его заштопанной телогрейке с оторванными номерами.
Ответ вырвался сам, без обдумывания, сокровенная правда:
— Мать умирает. Хочу повидаться. Один раз.
Она внимательно смотрела на него, и в её глазах что-то изменилось. Не стало мягче, но исчезла часть льда. Она шагнула внутрь, сняла ружьё.
— Я — Анна. Братья мои на фронте с июля. Отец в земле с прошлой зимы, — сказала она, как бы объясняя, почему она одна в зимнем лесу. — Печь у меня тут топишь, дрова мои. По праву, я тебя сдать должна.
Она помолчала, глядя на его бледное, осунувшееся лицо.
— А по совести… Совесть молчит. Видать, устала.
***
Молчание после её слов повисло в избушке плотнее дыма. «Совесть устала». Андрей смотрел на эту женщину, Анну, пытаясь понять — ловушка ли это, испытание или странное, необъяснимое милосердие. Её лицо в свете дня, пробивавшегося сквозь пузырь, было жёстким, как морёный дуб, но в уголках глаз таилась глубокая усталость, созвучная его собственной.
— Почему? — выдохнул он наконец. — Вы же понимаете, что вас… За укрывательство…
— Понимаю, — коротко кивнула она. Подошла к печи, бросила пару полешек. Собака, лайка, улеглась у порога, не спуская с него умных, оценивающих глаз. — У меня брат младший, Мишка, тоже в лагере сидел. До войны. За драку с начальником цеха. Три года дали. Мать моя тоже тогда, пока ждала, с ног валилась. Не дождалась.
Она сказала это без дрожи, будто констатируя факт: мороз ударил, река встала. Но в этой простой фразе для Андрея открылась бездна. Он кивнул, не зная, что сказать. «Спасибо» звучало бы кощунственно.
Анна между тем деловито осмотрела его ногу. Её пальцы, шершавые и сильные, оказались на удивление точными и осторожными.
— Опухоль большая. Надо холод приложить, а потом туго перевязать. На улице снега наберу.
Пока она выходила, Андрей огляделся внимательнее. Избушка была небогатой, но обжитой: запас соли в мешочке, банка с крупой, на гвоздике висели пустые силки. На полке — несколько гильз для ружья, нож с обломанным кончиком. Книг, кроме выброшенного им справочника, не было. А ещё он заметил, что часть припасов — консервная банка с тушёнкой явно армейского образца, пачка махорки — выглядели новыми, не охотничьими. Может, от братьев?
Вернувшись, Анна завернула снег в тряпицу и приложила к его ноге. Ледяной укол пронзил боль, а затем принёс облегчение.
— На два дня тебя хватит, — сказала она, не глядя. — Еды, тепла. Потом либо идти сможешь, либо… — Она не договорила.
— Либо вас сдавать придётся, чтобы самой не сесть, — закончил он.
Она молча подтвердила. Риск был чудовищным. Поселок в пятнадцати верстах. Туда ходила за солью и керосином её соседка, старая Дарья, любившая поболтать. Любой шорох, дымок в неположенное время — и всё.
— А что с матерью? — вдруг спросила Анна, готовя на примусе, снятом с полки, похлёбку из крупы и тушёнки.
Андрей рассказал. О лаборатории, где он работал над новым видом горючего для танков. О молодом лаборанте Коле, своём ученике, который в день аварии был с ним. О том, как его, оглушённого взрывом, вытащили из-под завала, а Коле не повезло — осколок стекла перебил сонную артерию. О суде, где показания коллег о его педантичности и осторожности потонули под голосом следователя: «Разложился интеллигент, саботировал оборонные работы». О матери, приходившей на каждый допрос, молчаливой и прямой, как свеча.
— И вы верите, что она вас ждёт? — спросила Анна, протягивая ему миску. — Что не разуверилась?
— Я верю в то, что должен перед ней встать на колени, — тихо ответил Андрей. — Хотя бы за то, что не сберёг того парня. И за то, что не смог доказать свою правоту. Это моё дело. Её ожидание — её крест.
Анна долго смотрела на него, будто сверяя его слова с каким-то внутренним мерилом.
— Похоже на правду, — наконец сказала она. — Слушай, Андрей. Через два дня, если сможешь идти, я выведу тебя на старую лесовозную дорогу. Она к тракту идёт, по ней иногда машины едут. Попробуешь остановить. Но не как беглый. Как… инвалид, отставший от эшелона. Вон у тебя телогрейка без номеров, можно выдать за списанную. Сапоги — беда. Лагерные все узнают.
— Что предлагаешь?
— Я принесу. Отцовские остались. И тесак, чтобы подрубить голенища. Ростом вы с ним схожи.
Вечером, когда стемнело, она ушла, оставив ему ружьё — немой знак доверия, который ошеломил его сильнее любых слов. Он сидел у печи, гладя лайку по голове, и думал о причудливых поворотах судьбы. Вчера он был номером Щ-422, а сегодня ему доверяют оружие полузнакомой женщиной, рискующей ради него всем.
Она вернулась глубокой ночью, принеся не только сапоги и старую шинель, но и тревожные новости.
— В посёлке говорят, лагерное начальство облаву готовит. Вокруг Светлогорска кольцо сжимают. Думают, ты в сторону железной дороги подался. Про нашу сторону пока молчок.
— Значит, дорога к тракту — ловушка, — понял Андрей.
— Возможно. Нужен другой путь. Через болото Завальное. Зимой оно мёрзлое, но тропу там знают только староверы да брат мой старший, Степан. Он меня водил.
— И ты знаешь?
— Помню. Но это три дня хода. На твоей ноге… — Она скептически посмотрела на его перевязанную лодыжку.
— Выбора нет. Через два дня попробуем.
Эти два дня стали для Андрея странной передышкой между адом и неизвестностью. Боль в ноге утихла, опухоль спала. Он помогал Анне по мере сил: колол дрова (сидя, чтобы не нагружать ногу), чинил капканы, разбирал заготовленные ею осенью грибы. Они говорили мало, но молчаливое взаимопонимание росло. Он узнал, что её братья, Степан и Михаил, ушли добровольцами в первые дни. От Степана одна весточка была, от Миши — ни слова. Что она жила с отцом, а после его смерти осталась одна — не захотела бросать дом. Что лес кормил и защищал её лучше людей.
На вторую ночь, когда метель утихла и сквозь разрывы в облаках проглянули ледяные звёзды, он стоял у окна, слушая, как воет вдали волк. Анна подошла и встала рядом.
— Боишься? — спросила она.
— Не за себя. За вас. Если поймают меня с вами…
— Мой страх я сама переживу, — перебила она. — Ты лучше подумай, как через болото идти будешь. Там не столько холод страшен, сколько мари. Места, где даже зимой вода подо мхом не замерзает. Провалишься — конец.
Он посмотрел на её профиль, освещённый голубоватым светом снега. В этой женщине была какая-то древняя, первозданная сила. Нежность, выкованная в лишениях. Вера без упования.
— Анна, за что вы мне доверяете? — не удержался он. — Ведь я мог соврать. И о матери, и о деле.
Она повернулась к нему. Её глаза в полумраке казались бездонными.
— По глазам вижу. У тебя в них то же, что у моего брата Мишки было, когда он вернулся с этапа. Не вина даже. Стыд. Стыд за то, что выжил, когда другие нет. За то, что тебя сломали. Такой взгляд не подделать.
Она помолчала, а потом добавила, уже почти шёпотом:
— Да и мне… надоело одной. Со страхом, с ожиданием. Хоть на несколько дней, а с кем-то разделить его. Ты не подумай…
— Не подумаю, — честно сказал Андрей, и в груди у него что-то дрогнуло, давно забытое и опасное.
Утром они начали готовиться к выходу. Анна собрала ему котомку: сало, сухари, спички, соль в пузырьке. Отдала отцовский тесак и компас — трофейный, немецкий, со свастикой, который Степан прислал. Проверила обмотки на его ноге. Лицо её было сосредоточенным, будто провожала не беглого зэка, а родного на фронт.
— Помни, — говорила она, — идти надо строго по азимуту. Я тебя выведу на начало тропы. Дальше сам. На другой стороне болота — деревня Заозёрная. Там живет старик Ефим, рыбак. Скажи, что от Анны с Лесной избушки. Он переправит тебя через озеро на санях, там уже дорога к городу.
— А вы?
— Я вернусь сюда. У меня всё чисто. Если спросят, скажу — медведицу по следу гнала, тебя не видела.
Они вышли на рассвете. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами яростно. Андрей, опираясь на крепкую палку, ковылял за Анной. Она шла легко и безошибочно, как будто лес был открытой книгой. Лайка бежала впереди, проверяя путь.
До болота шли часа четыре. Нога ныла, но держала. Когда вышли на край леса, перед ними открылось белое, неровное, застывшее море, усеянное чахлыми сосенками и бурыми островами тростника. Ветер гулял здесь свободно, выл в уши и забирался за воротник.
— Вот, — Анна указала на едва заметную вьющуюся ленту, где снег казался чуть плотнее. — Тропа. Помни, если увидишь ивняк или ольху — обходи. Там вода близко. И не сворачивай.
Она повернулась к нему. В её глазах было что-то, чего не было раньше — тревога, граничащая с болью.
— Прощай, Андрей. Пусть Бог тебя хранит. И мать твою.
— Спасибо, Анна. За всё. Не знаю, смогу ли когда-нибудь…
— Не надо, — она резко мотнула головой. — Иди. Пока светло.
Он сделал шаг по тропе, потом обернулся. Она стояла на краю леса, неподвижная, как одинокая сосна. Ружьё за спиной, собака у ног. Прощальный силуэт, который врежется в его память навсегда.
— Я вернусь! — крикнул он вдруг, не думая, повинуясь порыву, сильнее разума. — После войны! Я найду тебя!
Она не ответила. Только подняла руку в коротком, скупом жесте. То ли прощай, то ли молись.
Андрей развернулся и заковылял по белой тропе в ледяную пустыню. У него не было карты этого болота, но у него теперь была цель не только впереди, в городе с умирающей матерью, но и сзади — в охотничьей избушке на краю леса, где его, преступника и беглеца, на несколько дней признали человеком.
Он не видел, как Анна смотрела ему вслед, пока он не стал маленькой чёрной точкой на белом полотне. Не видел, как она провела рукой по щеке, смахивая не снежинку, и как её губы беззвучно прошептали: «Вернись. Живой».
А высоко в небе, невидимый для них обоих, шёл на запад, к Москве, тяжёлый разведывательный самолёт «Фокке-Вульф». Его лётчик вглядывался в белую землю, отмечая скопления войск и эшелонов. Ему и в голову не могло прийти, что в этой гигантской, замёрзшей стране, среди миллионов судеб, перемалываемых войной, только что пересеклись две одинокие линии — узника и охотницы, — и это пересечение изменило всё.
***
Болото Завальное жило своей, особой жизнью. Молчаливой и обманчивой. Снег здесь лежал неровными волнами, наметёнными ветром, кое-где обнажая ржавый, пожухлый мох. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим гнилой водой и хвоей. Андрей шёл, стараясь не сбиться с едва угадывающейся тропы, которую Анна описала ему как цепочку примятого осока и редких следов зайца. Каждый шаг отдавался ноющей болью в лодыжке, но адреналин и страх провалиться заставляли двигаться вперёд.
Он думал о её последнем взгляде. Не о жалости, а о признании. Как будто в эти несколько дней они заключили молчаливый договор не просто о выживании, а о сохранении чего-то человеческого в бесчеловечном мире. «Я вернусь», — пообещал он. И теперь это обещание, помимо долга перед матерью, стало ещё одной путеводной нитью.
Через несколько часов ходьбы тропа начала сужаться, а снег под ногами — менять консистенцию. Он стал влажным, рыхлым. Вокруг появились заросли низкой, мёртвой ольхи — первый признак, о котором предупреждала Анна. «Если увидишь ивняк или ольху — обходи. Там вода близко». Андрей свернул вправо, стараясь обойти опасное место широкой дугой. Сапоги, отцовские, крепкие, но тяжёлые, проваливались уже по щиколотку. Холодная вода мгновенно просачивалась через портянки.
Именно тогда он услышал звук. Не ветер. Чёткий, металлический лязг. Как будто стучат железом о железо. И голоса. Мужские, приглушённые расстоянием, но отчётливые в мёртвой тишине болота.
Андрей замер, прижавшись к корявому стволу сосны. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всему Завальному. Он медленно, сантиметр за сантиметром, выглянул из-за дерева.
Метров за триста, у кромки леса, стояли двое. В серо-шинельных полушубках и ушанках. Один с карабином на плече, второй что-то рассматривал в бинокль. Лесоохранение? Местные? Но осанка, выправка… Андрея бросило в холодный пот. Пограничники. Или войска НКВД. Облава.
Они стояли спиной к нему, обсуждая что-то, показывая руками в сторону, противоположную от его тропы. Видимо, прочесывали сектор. Если они пойдут по его следам… Следы на снегу были как подробная карта его пути.
Мысли метались. Вернуться? Но назад — к избе Анны, прямо под их удар. Спрятаться? На болоте укрытий нет, кроме редких деревьев. Бежать? По рыхлому снегу с больной ногой — смешно.
Внезапно один из мужчин поднял голову и указал пальцем куда-то вдаль, за болото. Они что-то крикнули, помахали рукой. Из леса выехали сани, запряжённые парой лошадей. Значит, их больше. Группа. Прочёс.
Инстинкт, отточенный лагерем, сработал быстрее разума. Не убегать. Спрятаться на виду. Он отполз от дерева к небольшому бугорку, поросшему багульником и коричневым папоротником. Быстро, судорожно начал раскапывать снег руками. Не яму — это долго. А углубление, нишу под самым бугром, где тень от кустов была гуще. Забрался туда, подтянув ноги, и начал закидывать себя снегом, оставив лишь небольшую щель для воздуха у лица. Холод моментально сковал тело, но страх был сильнее.
Он лежал, не двигаясь, слыша, как приближаются голоса и скрип полозьев.
— …точно видел дымок вчера со стороны избушки Анки?
— Так Михеич докладывал. Говорит, будто бы не по-хозяйски, днём. Она обычно по утрам топит.
— Проверить надо. Девка сама по себе странная. Братья на фронте, а она в лесу одной торчит. Мало ли с кем связи…
— Думаешь, укрывает?
— А вдруг не она одна дымок видела? Ты знаешь приказ: любой подозрительный факт — проверять. Особенно с беглым зэком в округе.
Слова доносились отчётливо. Каждое — как удар по сердцу. Они шли к ней. Из-за него. Из-за его дыма в печи два дня назад. Чувство вины, острое и тошнотворное, накрыло с головой. Он подвёл её. Подвёл смертельно.
Сани остановились совсем рядом. Он видел через щель в снегу сапоги одного из них, обшарпанные, с налипшим снегом.
— Сюда, гляди, следы! — крикнул второй. — Свежие! Ведёт на болото!
Андрей затаил дыхание. Они нашли его следы у ольхи. Теперь всё.
— Мелкие, ковыляет кто-то, — раздался спокойный, рассудительный голос, вероятно, старшего. — Возможно, зверь раненый. Или… человек. Раздвоиться надо. Петров, ты с санями — на избушку, к Анне. Проверить, дома ли, что скажет. Мы с Ивановым пройдём по следу. Если человек — он далеко не ушёл. Стрелять только по необходимости, брать живым предписано.
Раздались шаги, удаляющиеся в двух направлениях. Один — по его следам, двое — с санями обратно, к избе.
Лежать дальше было бессмысленно и опасно. Как только они уйдут по следам и обнаружат, что они обрываются у бугра, всё станет ясно. Нужно было двигаться. Но куда? Вперёд, навстречу тем, кто пошёл по следу? Назад, к Анне, прямо в лапы тем, кто на санях?
Он выбрал третий путь. Вбок, в самую глубь болота, туда, где даже Анна не советовала соваться — к «пьяным» соснам, растущим на плавучих островах из мха. Риск провалиться под лёд был огромен. Но риск быть пойманным — стопроцентный.
Медленно, краем глаза проверив, что никого в поле зрения нет, он выбрался из снежного укрытия. Весь мокрый, дрожащий от холода и напряжения, он пополз, а затем, пригнувшись, побежал, не разбирая дороги, лишь бы подальше от тропы и от людей. Нога горела огнём, но он почти не чувствовал боли. В ушах стоял один звук: её голос. «Девка сама по себе странная… Мало ли с кем связи…» Он должен был отвлечь их от неё. Должен.
Через полчаса безумного, слепого бега он очутился в странном месте. Снега почти не было. Под ногами зыбко колыхался мох, покрывавший чёрную, зеркальную воду. Корявые, скрюченные сосны росли под неестественными углами, будто пьяные. Воздух пах сероводородом и разложением. Это была марь — гиблое место, где даже зимой вода не замерзала до конца из-за бьющих снизу ключей.
Он остановился, переводя дух. Следы на мху почти не оставались. Хорошо. Но и он сам был в ловушке. Назад не выйти — там ищут. Вперёд — без тропы верная гибель.
И тут он увидел лодку. Старую, допотопную, плоскодонную, полузатопленную и привязанную к корням огромной сосны. Видимо, чей-то давний тайник рыбака или охотника за дичью. В ней лежало сгнившее весло. Но это был шанс.
Андрей осторожно, проверяя каждый шаг, добрался до лодки. Она была полна ледяной воды, но держалась на плаву. Вычерпать воду было нечем. Он снял шапку и начал выгребать воду ею, бессмысленно и отчаянно. Потом, сбросив телогрейку, использовал её как черпак. Через десять минут воды стало меньше. Он забрался в шаткое судёнышко, отвязал верёвку и оттолкнулся от корней шестом, который нашёл на дне.
Лодка, скрипя, поплыла по узкому, чёрному как смоль протоку между островами мха. Куда он плыл, он не знал. Лишь бы дальше. Лишь бы выиграть время.
Он плыл, может, час, может, два. Руки коченели, одежда покрывалась ледяной коркой. Проток внезапно расширился и вывел его на открытое пространство — небольшое, незамерзающее озерцо посреди болота. На другом берегу виднелась избушка. Не охотничья — рыбацкая, на сваях. И дым из трубы.
Ефим. Всплыло в памяти. Старик Ефим, рыбак. Скажи, что от Анны с Лесной избушки.
Новое затруднение. А если это не Ефим? Если там те же люди? Но сил плыть дальше не было. Он направил лодку к берегу.
Когда лодка упёрлась носом в топкий берег, из избушки вышел человек. Высокий, сухопарый, с длинной седой бородой, в тулупе и валенках. В руках он держал не ружьё, а длинную острогу.
— Кто таков? — голос был хриплым, но не агрессивным.
— От Анны… с Лесной избушки, — выдохнул Андрей, едва шевеля замёрзшими губами.
Старик внимательно, не спеша, его оглядел. Взгляд задержался на худой, осунувшейся фигуре, на глазах, в которых читалась отчаянная правда.
— Замёрзший, вижу, — сказал Ефим. — И беглый, тоже вижу. Лагерный дух от тебя за версту. Заходи. Греться.
В избе пахло рыбой, дымом и кожей. На столе стояла чугунная похлёбка. Ефим молча налил ему в кружку чего-то горячего и мутного — не чай, а какой-то отвар.
— Анна как? — спросил старик, когда Андрей отогрелся достаточно, чтобы дрожь перестала бить его.
— В беде из-за меня, — честно признался Андрей. — Идут к ней проверять.
Ефим хмыкнул, почесал бороду.
— С Анкой справятся не сразу. Умная она. Предупредить бы надо… Да не успеем. — Он посмотрел на Андрея. — Тебя куда?
— К матери. В город. Она умирает.
— Дороги перекрыты, поезда досматривают, — безжалостно констатировал старик. — По земле не пройти. По воде — замёрзло. Остаётся одно.
— Что?
— Обратно. В лагерь.
Андрей остолбенел.
— Сдаться?
— Не сдаться. Вернуться. С чистой совестью и новым статусом, — в глазах старика мелькнула хитрая искорка. — Ты химиком был, говоришь? Для оборонки?
— Да.
— А сейчас война. Штрафные роты на фронте кровью вину смывают. Через них — обратно в строй. Путь короче, чем десять лет в тайге. И матери твоей можно будет написать, что сын не предатель, а боец.
Идея была безумной. Добровольно вернуться в ад, который он с таким трудом покинул. Но в безумии этом была железная логика. Путь вперёд закрыт. Анна в опасности из-за него. Мать может не дождаться, если он будет годами пробираться тайком. А так… Штрафбат. Смерть вероятная, но шанс есть. Шанс искупить, смыть клеймо «врага народа» не после срока, а сейчас. И защитить Анну — если он добровольно явится, интерес к её причастности может угаснуть.
— Как? — простонал Андрей.
— Я тебя выведу не на тракт, а на заставу. Сам скажешь: бежал, чтобы в штрафную роту попасть, на фронт. Совесть замучила, мол. Тебе поверят. Такой поворот им даже выгоден — побег раскрыт, беглый пойман, да ещё и в добровольцы записался. Отчётность красивая.
Андрей закрыл глаза. Перед ним встали два лица: матери, ждущей у окна, и Анны, стоящей на краю леса с ружьём. Обе ждали. Обе верили. Вернуться в лагерь — значило предать и ту, и другую. Но идти дальше — значило погубить обеих.
Он открыл глаза.
— Хорошо. Выводите.
— Сначала поешь и поспи, — сказал Ефим. — Завтра утром. Ночь тебе на раздумье. А я пока сгоняю к Анне, предупрежу, что ты жив и план сменил. Чтобы она не горячилась зря.
Старик ушёл, оставив Андрея наедине с тяжёлым решением. Он стоял у маленького оконца, глядя на чёрную воду незамерзающего озера. Где-то там, на краю леса, была женщина, которая спасла его, рискуя всем. И она ждала, что он вернётся после войны. А он выбирал путь, который, скорее всего, вел на смерть под пулями под Смоленском или Ржевом. Но это был путь, который оставлял ей шанс на жизнь. И матери — на честное имя сына, пусть и посмертное.
На столе рядом лежал тот самый немецкий компас, который дала ему Анна. Стрелка показывала на север. Туда, где был фронт. Туда, где ждало искупление. Он взял компас в руку. Металл был холодным. Как приговор. Как долг.
А вдалеке, в ночном лесу, уже скакали к избушке Анны сани с двумя людьми в шинелях. Их визит должен был изменить всё. Но они не знали, что их цель — беглый зэк — уже не бежал, а принимал самое страшное и самое взрослое решение в своей жизни. Решение вернуться.
***
Утро пришло хмурое и молчаливое. Старик Ефим вернулся затемно, принеся с собой запах мороза и тревожные новости.
— Анну забрали, — отрезал он, скидывая шапку. — Не на долго, на допрос. Нашёлся в поселке «доброжелатель», видел, как она в лес с котомкой уходила в день твоего побега. Но держится крепко. Говорит, за брусникой ходила. Следов у избушки твоих не нашли — я успел замести, пока они к ней по дороге тащились. Сейчас её отпустили под подписку о невыезде. Приставили негласный надзор.
Андрей сжал кулаки, чувствуя, как гнев и беспомощность разливаются по телу горячей волной.
— Из-за меня…
— Из-за тебя она ещё жива и на воле, — грубо оборвал его Ефим. — Будь ты пойман у её избушки с поличным — ей бы конец. А так — подозрения есть, но улиц нет. Твоё явление с повинной — последнее, что может снять с неё все вопросы. Понял?
Андрей кивнул. Путь назад был отрезан окончательно. Он доел пресную рыбацкую похлёбку, чувствуя, как каждый глоток даётся с трудом. Горло сжимал ком.
Ефим проводил его до окраины болота, до старой гати, ведущей к грунтовой дороге.
— По ней налево три версты — застава НКВД при лесопункте. Сам иди. Я с тобой не пойду — мне своя голова дорога. Скажешь, что шёл из Заозёрной, где ночевал у рыбака, и передумал бежать. Хочешь в штрафбат. Больше ничего. Про Анну — ни звука.
Они не прощались. Ефим просто кивнул и растворился в сером предрассветном тумане, будто и не было его. Андрей остался один на мокрой, разбитой дороге. Последние метры свободы. Он сделал шаг. Потом другой. Шаг замедленного марша к своей тюрьме.
Застава оказалась бревенчатым бараком с вышкой, обтянутой колючей проволокой. Дымок из трубы, у крыльца — полуторка с зелёными бортами. Его заметили метров за сто. Раздался окрик, щелчок затвора. Двое выбежали на дорогу, направив на него карабины.
— Стой! Кто такой?
Андрей поднял руки вверх.
— Беглый. Зэк. Являюсь с повинной.
Они подошли ближе, с любопытством разглядывая оборванную, заросшую щетину фигуру.
— С какого лагеря?
— Светлогорск, колония-поселение №8.
— Броневик! — крикнул один из них в сторону здания. — Беглый из восьмой явился!
Из барака вышел офицер в форме НКВД, молодой, с гладким, невыразительным лицом. Он оценивающе оглядел Андрея.
— Почему явился?
— Хочу искупить вину. Прошу отправить в штрафную роту. На фронт.
Офицер, представившийся лейтенантом Бруевым, усмехнулся коротко и беззвучно.
— Героем решил стать? Поздно спохватился, гражданин осуждённый. Нарушил режим, побегом обстановку осложнил. — Но в его глазах промелькнул расчётливый блеск. Для отчёта добровольная явка беглого — это плюс. — Ладно. Оформлять будем.
Его отвели в холодную каморку при дежурке, сняли показания. Писали медленно, с казёнными подробностями. Спросили про маршрут. Он сказал, что шёл наугад, ночевал в заброшенной зимовке, ел кору и мёрзлую бруснику. Про болото, Анну, Ефима — ни слова. Его обыскали. Нашли компас. Бруев покрутил трофейный «аусвайс» в руках.
— Немецкий. Откуда?
— Нашёл в лесу. У убитого. Фриц, наверное, разведчик.
Бруев сомнительно хмыкнул, но положил компас в стол. Не стал углубляться. Дело было ясным: беглый пойман, раскаивается, хочет на фронт. Механика была отработана.
Его заперли в камере-подвале на сутки. А утром погрузили в ту самую полуторку с решёткой за кабиной и повезли обратно, в Светлогорск. Дорога, по которой он бежал, мелькала за решёткой в обратном порядке. Казалось, время повернуло вспять.
В лагере его возвращение стало событием. Конвоиры смотрели на него с холодным презрением и… странным любопытством. Зэки, бредущие на работу колонной, бросали быстрые, исподволь взгляды. В них читалось не осуждение, а скорее уважение, смешанное с жалостью. Он сумел вырваться. И сам вернулся. Такое здесь бывало нечасто.
Начальник лагеря, майор Грошев, человек с лицом, напоминающим помятый картофель, устроил ему «представительный» допрос в присутствии опера.
— Значит, химик-вредитель, решил Родине послужить? — бубнил он, просматривая бумаги с заставы. — Идея, конечно, похвальная. Но штрафбат — это не санаторий. Там паёк двойной: свинца и стали. Не передумал?
— Не передумал, гражданин начальник.
— Заявление напишешь. На имя командующего фронтом. Мы направим. Пока будешь сидеть в ШИЗО. За побег. Потом, как ответ придёт — видно будет.
Его бросили в карцер. Каменный мешок два на два, без нар, с крошечным окошком под потолком. Хлеб и вода раз в сутки. Холод пронизывающий. Но странно — морально здесь было легче, чем в избушке у Анны. Здесь он был на своём месте. Преступник, несущий наказание. Чувство долга, хоть и извращённое, давало какую-то опору.
В карцере, в полной темноте, он мысленно писал два письма. Первое — матери. Короткое, скупое. «Дорогая мама. Я жив. Я не предатель. Я иду искупать свою вину там, где сейчас всех судят. Прости меня за всё. И жди. Твой сын Андрей». Он знал, что письмо никогда не дойдёт. Его мать, возможно, уже… Он гнал эту мысль прочь.
Второе письмо — Анне. Его он складывал в уме, тщательно подбирая слова, которые никогда не будут произнесены. «Анна. Вы были для меня последним островом человечности в этом море льда. Я вернулся не потому, что струсил. А потому, что иначе погубил бы вас. Если уцелею — найду. Если нет — знайте, что в последние дни моей свободы меня спасла не только ваша рука, но и ваша вера. Спасибо. Андрей».
Через неделю его вывели из карцера. Майор Грошев, с лицом, выражавшим скучное довольство, протянул ему бумагу.
— Везёт тебе, учёный. Разнарядка пришла. Требуются специалисты, пусть и с твоим статусом, на химический завод в прифронтовой полосе. Но с оговоркой. Сначала — месяц в штрафной роте для «очистки совести». Потом — по способностям. Собирайся. Завтра этап.
Ирония судьбы была совершенной. Химик. Ему снова нужен химик. Только теперь не для синтеза, а, возможно, для разминирования, для анализа отравляющих веществ, кто знает. Путь на фронт был открыт. Но первый его участок пролегал через самое пекло — через штрафбат, куда отправляли за самые тяжкие провинности и откуда многие не возвращались.
Вечером перед этапом к нему в барак неожиданно подошёл пожилой зэк, «костолом» по прозвищу Деда. Он молча сунул Андрею в руку завёрнутый в тряпицу кусок сахара-рафинада.
— На, с собой возьми. Там пригодится. — И, понизив голос: — Слыхал, ты к Анке Лесной выходил. Держись, химик. Она за тебя, выходит, поручилась.
Андрей вздрогнул.
— Как?
— Ефим, рыбак тот, мутит тут. Слух пустил, что ты не просто так бежал, а по её, мол, наущению, чтобы в штрафбат напроситься, кровью смыть. Мол, она патриотка, братья на фронте, и тебя, интеллигента испорченного, на путь истинный наставила. Хитро, а? Теперь она не укрыватель, а почти агитатор. Умный ход.
Андрей закрыл глаза. Анна и Ефим выстраивали ему алиби даже сейчас, на расстоянии, рискуя. Защищали. Это знание давало сил больше, чем хлеб и сало.
Утром его в колонне таких же «добровольцев» — таких же беглых, «сознательных» и отчаявшихся — погрузили в товарный вагон. «Теплушку». На дверях мелом было написано: «Штрафная рота 214. На Запад».
Двери с грохотом закрылись. Загремел засов. Поезд дёрнулся и пополз. Андрей прислонился к стене, глядя в маленькое зарешеченное окошко, через которое мелькали знакомые пейзажи: лес, из которого он бежал, болото, где его чуть не поймали. Он искал глазами дымок, силуэт избушки. Но видел только бесконечную, безразличную тайгу.
Он ехал навстречу войне. Чтобы купить ценой своей возможной смерти право вернуться. К матери. К ней. Или хотя бы право на память, не запятнанную клеймом предателя.
Поезд нёсся вперёд, и лязг колёс отбивал один и тот же ритм: вер-нусь, не вер-нусь, вер-нусь, не вер-нусь. Он зажмурился, сжимая в кармане тот самый кусок сахара от Деда. Сладкий. Как призрачный вкус далёкой, почти забытой жизни. Как обещание.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: