Октябрь в этом году выдался по-настоящему гнилым, с низким, тяжелым небом, которое нависало над городом, словно грязное ватное одеяло. Казалось, оно никак не может разродиться: то ли уже сыпать колючим снегом, то ли еще немного помучить прохожих ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны.
Ветер на улице был не просто холодным, он был каким-то липким, пробирающим до самых костей, залезающим под воротник и вызывающим дрожь даже у тех, кто оделся по-зимнему.
Лена чувствовала эту сырость каждой клеточкой тела, даже сквозь плотную кожу сапог, пока медленно поднималась по бетонным ступенькам к своему подъезду. Ноги гудели, налитые свинцовой усталостью, а каждый шаг давался с трудом, словно она тащила на плечах мешок с цементом.
Единственное, о чем она сейчас мечтала, – это добраться до квартиры, скинуть с себя этот бесконечный, выматывающий день, как пропотевшую рубашку, и встать под горячий душ.
В висках пульсировала тупая, тягучая боль. Она напоминала зубную, только разрослась до размеров всей головы, отдавая эхом в затылок при каждом резком звуке.
Спасением виделась только тишина родных стен, плотные, не пропускающие уличный свет шторы и таблетка обезболивающего, которую она запьет сладким чаем.
Лена вернулась сегодня раньше обычного, сбежав с совершенно бессмысленного совещания. Начальник отдела логистики битый час переливал из пустого в порожнее, рисуя на доске графики, которые никто никогда не будет соблюдать.
Она смотрела на эти кривые линии и понимала, что если останется там еще хоть на минуту, то просто упадет в обморок прямо на стол. Отпросилась, сославшись на мигрень, что, в общем-то, было чистой правдой.
Ключ в замке повернулся мягко, привычно, с легким, едва слышным щелчком. Этот звук всегда успокаивал её, будто квартира говорила: "Входи, ты дома, здесь безопасно".
Это убежище Лена с Андреем выстраивали с таким трудом, по кирпичику, по рублю, отказывая себе во всем последние пять лет ипотечной кабалы. Каждая вещь здесь, каждый плинтус и каждая чашка были куплены на деньги, сэкономленные на отпусках и ресторанах.
Но едва она переступила порог, как ощущение безопасности дало трещину. Из глубины квартиры, со стороны гостиной, доносился странный, совершенно чужеродный гул голосов.
Лена замерла, не разуваясь, держась рукой за холодную ручку двери. В прихожей пахло не привычным мужниным одеколоном и не её любимым лавандовым саше, которое висело в шкафу.
Воздух был пропитан чем-то резким, кисловатым и тяжелым. Это была тошнотворная смесь дешевых, крепких сигарет, мокрой шерсти и чужого, застоявшегося пота.
В груди стало тесно и горячо, будто легкие мгновенно наполнились водой. Инстинкт подсказывал развернуться и бежать, но ноги словно приросли к коврику.
В дверном проеме гостиной, словно в какой-то дурной, дешевой театральной постановке, разворачивалась сцена, от которой реальность на секунду поплыла перед глазами, потеряв четкость.
Посреди комнаты, прямо на их парадном, натертом до блеска столе, который они берегли и накрывали скатертью перед приходом гостей, лежала её шуба.
Та самая, норковая, цвета "графит", купленная два года назад на годовую премию. Премию, которую Лена выгрызла у жизни зубами, работая по выходным и задерживаясь до ночи.
Шуба лежала безвольно, раскинув рукава, как убитый зверь, распластанный на разделочной доске. А над ней, хищно щупая мех короткими пальцами, нависала незнакомая грузная женщина в необъятном пуховике.
Рядом, с видом полководца перед решающей битвой, стояла Тамара Павловна, свекровь. Её "экономность" и специфические взгляды на жизнь уже давно стали в их семье поводом для нервного смеха, но сейчас было не до смеха.
– Гляди, мездра белая, некрашеная, зверь зимний, густой, – приговаривала Тамара Павловна, ловко поддевая подкладку длинным, ухоженным ногтем с перламутровым лаком.
Она делала это с пугающим знанием дела, словно торговала на рынке всю жизнь.
– Такую сейчас в магазине не возьмешь, там сплошной Китай да суррогат, который через сезон облезет, – продолжала нахваливать товар свекровь, не замечая ничего вокруг.
– Ну так и не новая чай, – басила незнакомка, скептически дуя на мех. Ворсинки разбегались в стороны, обнажая густую подпушь.
Женщина выглядела как типичная перекупщица с рынка: цепкий взгляд, обветренное лицо, тяжелые золотые кольца на пальцах. Она знала цену вещам и явно не собиралась переплачивать.
– Подол вон, поди, затерт об сиденья в машине, да и фасончик уже не последний писк, классика, конечно, но скучная, – бубнила она, продолжая мять мех.
Лена стояла, до белых костяшек вцепившись в косяк двери. Она чувствовала, как по спине, под тонкой офисной блузкой, бежит холодная, противная струйка пота, совершенно не соответствующая жару, который начал заливать лицо.
Взгляд её скользнул дальше. На том же столе, рядом с распятой шубой, грудой сверкающего лома валялись её украшения.
Золотая цепочка мужа – массивная, тяжелая, которую она подарила ему на тридцатилетие. Её серьги с топазами – подарок родителей на юбилей, которые она надевала только по особым случаям.
И даже тонкое, изящное колечко с бриллиантовой крошкой, которое Андрей надел ей на палец, когда делал предложение.
Все это богатство, составлявшее их скромный семейный "золотой запас", сейчас выглядело жалко и беззащитно, как внутренности, вываленные на прилавок равнодушного мясника.
– А за рыжье много не дам, – продолжала торговаться перекупщица, сгребая золото в пухлую горсть и взвешивая его на ладони, словно это были семечки.
– Лом он и есть лом, камни выковыривать придется, возни больше, чем навару, – добавила она, брезгливо перебирая цепочку.
– Ты цену-то не сбивай, Зинка, – голос свекрови звучал твердо, по-деловому сухо, без тени смущения или стыда.
– Цепь полновесная, мужская, грамм двадцать будет, а серьги – заводские, с пробой, не турецкая фольга из перехода, – парировала Тамара Павловна.
Лена наконец-то смогла оторваться от косяка и сделала шаг вперед. Ноги казались ватными, абсолютно чужими, будто она шла по дну глубокого, вязкого болота, засасывающего её с каждым шагом.
– Что здесь происходит? – голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, совсем не так грозно, как ей хотелось бы.
Но эффект этот вопрос произвел мгновенный.
Перекупщица, названная Зинкой, дернулась всем своим массивным телом, словно её ударили током. Она явно не ожидала появления хозяйки. Цепочка выскользнула из её пальцев и с жалобным, тонким звоном ударилась о полировку стола.
Зинка мгновенно подобралась, глаза её забегали по комнате, оценивая пути отхода. Такие люди, как она, нутром чуяли опасность и ненавидели лишний шум.
Тамара Павловна же медленно, с достоинством ледокола, разворачивающегося в узкой бухте, повернула голову к невестке.
На лице её, гладком, ухоженном, несмотря на почти шестьдесят лет, не дрогнул ни один мускул. В глазах светилась лишь легкая, едва уловимая досада от того, что сделку прервали на самом интересном месте.
– А, Леночка, – произнесла она так обыденно, будто Лена застала её за поливкой герани или протиранием пыли. – Ты сегодня рано. Начальство отпустило или опять голова разболелась?
Лена смотрела на неё тем, тяжелым взглядом, от которого даже дворовые собаки обычно поджимают хвосты и обходят стороной.
– Я спрашиваю, что вы делаете с моими вещами? – Лена подошла к столу вплотную, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, закипает темная, горячая волна бешенства.
– Не истери, тебе не идет, – отмахнулась свекровь, поправляя идеально уложенную прическу и даже не думая оправдываться.
– Мы тут дела решаем. Серьезные, между прочим, дела, пока ты по офисам штаны протираешь и бумажки перекладываешь, – добавила она менторским тоном.
Зинка, почуяв неладное и явно не желая участвовать в семейных разборках, которые могут закончиться вызовом полиции, начала бочком смещаться к своей сумке.
Она двигалась крабьим шагом, прижимая к груди шубу, которую так и не выпустила из рук. Инстинкт наживы боролся в ней с инстинктом самосохранения.
– Так, Петровна, я в семейные разборки не лезу, – пробасила она, кидая быстрый взгляд на Лену. – Разбирайтесь сами, я пошла. Мне проблемы с ментами не нужны.
– Стоять! – рявкнула Тамара Павловна, и в её голосе впервые прорезались визгливые, истеричные нотки. Она схватила перекупщицу за рукав пуховика.
– Никуда ты не пойдешь! Мы договорились! Всё согласовано! – закричала свекровь, вцепившись в Зинку мертвой хваткой.
– Положите, – тихо сказала Лена, глядя на перекупщицу в упор. Её голос дрожал, но в нем звучала угроза. – Положите шубу на место. Сейчас же.
– Тамара, ты говорила, все чисто, сама хозяйка продает! – буркнула перекупщица, пытаясь высвободить рукав. – Я с краденым не связываюсь!
– Какое краденое?! Это вещи моего сына! – Тамара Павловна перешла на крик. – Зинка, не будь дурой! Деньги давай, сколько договорились, и забирай! Ей новой купят, не развалится!
– Кто купит? – Лена схватила шубу за другой рукав и дернула на себя. – Вы купите? На вашу пенсию? Или, может, Андрей, который на двух работах горбатится без выходных?
Шуба натянулась между ними тремя, как канат. Лена почувствовала знакомый, родной запах меха, смешанный с её духами, который сейчас перебивался вонью чужого табака.
– Пашке деньги нужны! – вдруг выкрикнула Тамара Павловна, и лицо её пошло красными пятнами, исказилось, превратившись в маску трагической скорби.
– Срочно нужны! Сегодня же! Иначе убьют его, понимаешь ты, курица бессердечная? Убьют мальчика!
Пашка. Любимый младшенький. Тридцатидвухлетний "мальчик", который ни дня в своей жизни нормально не работал.
Он вечно "искал себя", пробовал какие-то мутные схемы, влезал в долги, и виртуозно умел создавать проблемы вселенского масштаба, которые разгребала вся семья.
Лена знала, что свекровь манипулирует. Знала, что Андрей периодически втихаря подкидывает брату денег, чтобы мать не пила валерьянку литрами. Но масштабы бедствия всегда оставались где-то за кадром.
– Какой долг? – Лена не отпускала шубу. Мех под пальцами казался ей сейчас единственным союзником в этой комнате, последним рубежом обороны.
– Сколько он опять проиграл? – спросила она жестко.
– Триста тысяч, – выдохнула свекровь.
Цифра эта повисла в воздухе тяжелым, свинцовым облаком, придавив всех присутствующих.
– Вечером срок. Придут серьезные люди. Они не шутят, Лена. Они ему пальцы ломать обещали, а потом в лес вывезут. Ты хочешь, чтобы Пашенька калекой остался? Или в яме сгнил?
– Триста тысяч?! – Лена рассмеялась, и смех этот был похож на сухой, лающий кашель.
– И вы решили, что расплачиваться за его глупость должна я? Моей шубой? Моими сережками? Тем, что мы копили годами?
– А чем еще?! – взвизгнула Тамара Павловна, переходя в наступление. Страх за любимого сына срывал все тормоза.
– У вас есть! Вы живете хорошо! Квартира своя, машина, в отпуск ездите, жируете! А он бедствует! – кричала она, брызгая слюной.
– Он запутался, оступился, ему помочь надо, подставить плечо, а не считать копейки, как скупердяи!
– Это не копейки, это моя жизнь! – закричала в ответ Лена, чувствуя, как слезы, злые и горячие, подступают к самому горлу.
– Я на эту шубу два года откладывала! Я обеды на работу в банках носила, пока вы своему Пашеньке новые телефоны покупали! А он проиграл это за один вечер?
Зинка, воспользовавшись моментом, пока женщины орали друг на друга, сунула руку в глубокий карман пуховика. Она вытащила толстую пачку купюр, перетянутую аптечной резинкой, и с размаху шлепнула её на стол.
– Тут двести пятьдесят. Больше не дам. Забираю всё скопом и ухожу, – прохрипела она.
Глаза у неё были холодные, расчетливые. Она видела, что ситуация накаляется, и решила действовать наглостью. Она рванула шубу на себя с неожиданной, медвежьей силой.
Лена не разжала пальцев. Ткань затрещала. Звук разрываемой подкладки прозвучал как выстрел в тишине комнаты.
– Вон пошла, – прошептала Лена.
Она смотрела на перекупщицу страшным взглядом. Её трясло, зубы начали выбивать дробь, но руки вцепились в мех мертвой хваткой.
– Вон отсюда! Я сейчас полицию вызову! Я заявлю о грабеже! Вы вломились в квартиру!
– Какая полиция, дура! – Тамара Павловна бросилась к невестке, пытаясь оторвать её руки от шубы. Она царапала Лене запястья своими ухоженными ногтями.
– Это семейное дело! Ты сына моего погубить хочешь? Жалко тряпок? Да будь они прокляты, твои тряпки! Жизнь человеческая на кону!
Её холеные пальцы больно впились Лене в кожу, оставляя глубокие красные полумесяцы. Боль отрезвляла, придавала сил.
– Это не жизнь, – прошипела Лена, отталкивая свекровь плечом так сильно, что та пошатнулась.
– Это паразитизм. Ваш Паша – паразит, и вы его кормите. Но не мной! Не за мой счет, слышите?
В этот момент входная дверь, которую Лена в спешке не заперла, снова открылась. Тяжелые, шаркающие шаги прогрохотали по коридору.
В проеме гостиной выросла фигура Андрея. Он застыл на пороге, не снимая куртки, с портфелем в руке.
Муж выглядел серым от усталости. Под глазами залегли глубокие, черные тени, а плечи обвисли, словно из пиджака вынули вешалку. Он казался постаревшим лет на десять за один этот день.
Он замер, глядя на сюрреалистичную картину, развернувшуюся в его доме. Жена и мать, вцепившиеся в шубу, как две фурии. Незнакомая баба с деньгами. Разбросанное по столу золото.
– Что здесь... – начал он, но голос его сорвался, не выдержав напряжения момента. Он просто не мог поверить своим глазам.
– Андрюша! – заголосила Тамара Павловна, мгновенно меняя тактику.
Она отпустила шубу и бросилась к старшему сыну, раскинув руки.
– Спаси! Спаси брата! Лена хочет его смерти! Она за тряпки удавится, а Пашку убьют!
Свекровь вдруг обмякла, хватаясь за сердце, и начала картинно сползать по стене. Лицо её исказила гримаса страдания.
– Ой, сердце... Андрюша, валокордин... умираю... – простонала она, закатывая глаза.
Лена дернулась было помочь – сработал въевшийся рефлекс "хорошей девочки", но тут же остановилась. Она увидела лицо мужа.
Андрей не бросился к матери. Он не стал искать лекарства. Он стоял неподвижно, опустив руки, как манекен в витрине магазина.
– Мама, хватит, – сказал он глухо, даже не глядя на нее. – Вставай. Не надо концертов.
– Сынок, ты что? Мне плохо! – Тамара Павловна приоткрыла один глаз, перестав стонать. Сценарий шел не по плану.
– Они придут сегодня! Они сказали – в асфальт закатают! – она снова начала причитать, уже без "сердечного приступа", размазывая тушь по щекам.
– Я только хотела помочь! У Лены много всего, она еще заработает, вы молодые, а Пашенька у меня один такой... то есть, вы у меня...
– Ты... ты у нас крадешь? – произнес Андрей, и в его голосе прозвучало что-то такое страшное, скрежещущее, от чего Тамара Павловна осеклась.
– У своих? Мам, ты хоть понимаешь? Ты же... как домушница какая-то. Как воровка.
Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. Тамара Павловна побледнела так, что толстый слой пудры на её лице стал казаться штукатуркой, готовой осыпаться.
– Я не украла! Я взяла взаймы! Я бы все вернула! – закричала она, вскакивая на ноги с неожиданной прытью. – Как только Паша отыграется... то есть, устроится на работу...
– Отыграется? – Андрей медленно перевел взгляд на стол, где лежала пачка грязных купюр и золотая цепочка.
Он помнил, как выбирал эту цепочку. Как полгода не обедал в столовой, перебиваясь бутербродами, чтобы сделать Лене сюрприз.
Зинка, поняв, что дело пахнет не просто скандалом, а настоящим криминалом и возможной "бытовухой", начала пятиться к выходу. Шуба осталась в руках у Лены.
– Так, я сваливаю, – буркнула она, хватая свою пачку денег со стола.
– Деньги свои забери и вали, – сказал Андрей, не повышая голоса, но Зинка вздрогнула, как от удара хлыстом.
– Да не нужны мне ваши проблемы, – огрызнулась она, торопливо распихивая купюры по карманам пуховика. – Психи какие-то. Лечиться надо.
Через секунду входная дверь хлопнула, отрезая их от внешнего мира. Этот звук прозвучал как точка в конце длинного, запутанного предложения.
Они остались втроем посреди разрухи, царящей в гостиной. Воздух все еще был отравлен запахом чужого присутствия.
Лена опустилась на стул, прижимая к себе шубу, как спасенного ребенка. Руки у неё тряслись мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять.
Тамара Павловна, лишившись поддержки и зрителя в лице Зинки, стояла посреди комнаты, поправляя сбившуюся блузку. В её позе уже не было ни спектакля, ни мольбы, только злость и упрямство загнанного зверя.
– Ну и что ты наделал? – спросила она сына ядовито, сузив глаза. – Герой. Жену защитил. Тряпки спас.
– А брата теперь похороним? Тебе эти побрякушки дороже родной крови? Дороже брата? – она тыкала пальцем в сторону стола с украшениями.
Андрей прошел к столу. Он двигался медленно, как старик. Сгреб в ладонь украшения – холодное золото, острые грани камней – и молча положил их перед Леной.
Потом повернулся к матери.
Он смотрел на неё долго, мучительно. Будто пытался найти в чертах этого знакомого до боли лица ту женщину, которая когда-то читала ему сказки на ночь и мазала зеленкой разбитые коленки.
Но видел только холодный расчет, чудовищный эгоизм и слепую, разрушительную любовь к тому, кто этого совершенно не заслуживал.
– Ключи, – сказал Андрей коротко.
– Что? – не поняла Тамара Павловна, моргнув накладными ресницами.
– Ключи от нашей квартиры. Положи на стол. Сейчас же.
– Ты меня выгоняешь? – она ахнула, прижав руки к груди. – Родную мать? Из-за какой-то девки? Из-за барахла?
– Не смей, – перебил её Андрей тихо, но так, что у Лены мурашки побежали по коже.
– Не смей говорить про Лену ни слова. Ты пришла в наш дом, пока нас не было. Ты открыла дверь своим ключом. Ты рылась в наших вещах. Ты привела сюда барыгу.
Андрей сделал шаг к матери, протянув руку ладонью вверх.
– Ключи. Сюда.
– Я все делала для семьи! – взвизгнула она, пятясь к выходу. – Паша – твой брат! Ты обязан ему помогать! Ты старший! Ты сильный! А он... он нежный, он ранимый, он не приспособлен...
– Он игроман и подонок, – отрезал Андрей.
– И ты делаешь из него монстра, покрывая его долги. Хватит. Я больше не дам ни копейки. И Лена не даст. Пусть разбирается сам.
– Пусть ему ломают пальцы, пусть сажают. Может, хоть тогда он человеком станет, когда поймет, что за все надо платить, – закончил он жестко.
– Будь ты проклят! – выплюнула мать.
Она полезла в сумку, выхватила связку ключей и швырнула их на стол с таким звоном, что Лена невольно зажмурилась.
– И ты, и твоя змея! Чтобы вам пусто было! Запомни, Андрей, у тебя больше нет матери! Забудь мой номер!
Она развернулась, гордо вскинув подбородок, и вышла из комнаты, чеканя шаг, словно оскорбленная королева.
Слышно было, как она возится в прихожей, надевая пальто, как зло бормочет проклятия под нос.
Потом хлопнула входная дверь. Хлопнула так сильно, что со стены в коридоре упала и разбилась маленькая картина в рамке – пейзаж, который они привезли из первой совместной поездки.
Тишина, наступившая после её ухода, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, ватной, оглушающей. Казалось, воздух в квартире стал густым, как кисель.
Андрей стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Его руки безвольно висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.
Лена смотрела на него и чувствовала, как злость уходит, растворяется. На её место приходила бесконечная, щемящая жалость.
Она видела, чего ему стоили эти слова. Она знала, что он любил мать, несмотря на все её закидоны, несмотря на то, что она всегда, всю жизнь выбирала Пашу.
Паше доставались лучшие куски, новые игрушки, прощение любых грехов. Андрею доставались обязанности, ответственность и требования "быть мужиком".
Но сегодня он впервые выбрал не их. Он выбрал себя. И её.
Лена медленно встала. Она положила шубу на спинку дивана. Теперь эта вещь казалась ей грязной, оскверненной чужими руками. Лена не знала, сможет ли когда-нибудь снова её надеть, не вспоминая сальные пальцы Зинки.
Она подошла к мужу. Пол скрипнул под ногой, нарушив тишину. Лена обняла Андрея со спины, прижавшись щекой к жесткой, грубой ткани его пиджака.
Он пах усталостью, сырой улицей, метрополитеном и тем же самым одеколоном, который она подарила ему на Новый год. Этот запах был родным, он перебивал вонь сигарет.
Андрей накрыл её руки своими ладонями. Его пальцы были ледяными, как у мертвеца.
– Прости, – сказал он глухо, не оборачиваясь. – Я должен был раньше... Я знал, что Пашка тянет, но я не думал, что она дойдет до такого. До воровства.
– Ты не виноват, – прошептала Лена, чувствуя, как его крупная дрожь передается ей. – Никто не может быть готовым к тому, что его мать... способна на такое.
– Она продала бы всё, – сказал он с какой-то детской, испуганной растерянностью. – Она бы и квартиру нашу продала, если бы могла. Ради него. Она бы нас на улицу выгнала.
– Но она не смогла, – твердо сказала Лена, разворачивая его к себе лицом.
В его глазах стояла такая тоска, такая темная, беспросветная боль предательства, что Лене захотелось завыть в голос. Но она сдержалась. Сейчас нельзя было выть. Сейчас нужно было просто стоять и держать его, чтобы он не рассыпался на части.
– Пойдем на кухню, – сказала она, беря его за руку, как маленького ребенка, которого нужно увести с места аварии.
– Я чай поставлю. С мятой. У нас, кажется, остался коньяк в шкафчике. Тебе нужно выпить.
– Да, – кивнул он заторможенно, покорно идя за ней. – Коньяк. Это хорошо. Надо выпить.
На кухне было темно. Лена не стала включать верхний свет, который резал бы глаза. Только уличный фонарь пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые, дрожащие тени.
Она щелкнула кнопкой чайника. Синий огонек индикатора загорелся уютно и мирно, как маяк в шторм. Вода зашумела, набирая силу, заглушая звон в ушах.
Андрей сел за стол, тяжело опустившись на табуретку. Он уронил голову на руки, закрывая лицо ладонями.
Лена достала пузатую бутылку и две рюмки. Налила, не жалея, до краев. Темная жидкость плеснула через край, оставив пятно на столешнице.
– Пей, – сказала она тихо, ставя рюмку перед ним.
Он поднял голову, посмотрел на неё – бледную, с растрепанными волосами, в домашней одежде, но такую живую и настоящую среди этого хаоса.
– Угу, – буркнул он и выпил залпом, не чокаясь и не морщась, словно это была вода.
Тепло алкоголя разлилось по венам, немного притупляя острую грань реальности, смягчая углы произошедшего кошмара.
Они сидели в полумраке кухни, слушая, как закипает чайник, как пузырьки воздуха бьются о стенки. За окном шумел ветер, гоняя по двору мокрые, опавшие листья.
Телефон Андрея, лежавший на столе экраном вверх, вдруг коротко, злобно звякнул и завибрировал.
Андрей вздрогнул. Он скосил глаза на экран. Яркая вспышка уведомления резала глаза в полутьме.
"Паша: Брат, помоги, они едут. Мать сказала, ты денег не дал. Ты что, совсем? Это же я! Ты меня убить хочешь?"
Андрей смотрел на светящийся экран несколько секунд. Лицо его было каменным, застывшим, как посмертная маска.
Потом телефон снова завибрировал. На экране высветилось одно слово: "Мама".
Телефон полз по гладкой поверхности стола от вибрации, издавая противный, жужжащий звук, похожий на звук бормашины.
Андрей не стал сбрасывать звонок. И блокировать номер он тоже не стал – это было бы слишком просто, слишком по-детски.
Он медленно, очень спокойно накрыл телефон широкой ладонью, глуша звук и вибрацию. Подержал так секунду, чувствуя, как аппарат бьется под рукой, требуя внимания.
А затем просто перевернул его экраном вниз.
Телефон продолжал вибрировать, стучась глухо о столешницу, но Андрей больше на него не смотрел. Он просто смотрел на свои руки.
– Чайник вскипел, – сказал он, когда щелкнула кнопка выключения. Голос его был сухим, ломким, как осенний лист.
Лена подошла к плите, разлила кипяток по чашкам. Аромат мяты поплыл по кухне, перебивая остатки запаха чужих духов, тревоги и перегара.
Она поставила дымящуюся чашку перед мужем. Села напротив.
Андрей потянулся за чашкой. Рука его предательски дрогнула, и горячая капля чая упала на чистую скатерть, моментально расплываясь темным, уродливым пятном.
Он замер, глядя на это пятно. Потом попытался стереть его пальцем, но сделал только хуже – пятно размазалось, впиталось в ткань.
– Черт, – прошептал он. – Скатерть испортил.
Лена протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей, останавливая это бессмысленное движение.
– Плевать на скатерть, – сказала она.
Они сидели молча. Не было никаких пафосных слов, никаких клятв в вечной любви или обещаний, что "мы справимся".
В этой тишине было только горькое, тяжелое понимание того, что жизнь изменилась безвозвратно. Что отсекая гнилую ветвь, ты ранишь и само дерево, и эта рана будет болеть еще долго.
– Завтра замки поменяем, – буднично сказал Андрей, глядя в свою чашку. – Я с работы отпрошусь.
– Я мастера вызову с утра, – кивнул Лена. – Сама.
Андрей поднял на неё глаза. В них уже не было паники, только бесконечная усталость человека, который прошел через минное поле и выжил, но потерял там часть себя.
За окном начинался снег. Первый, мокрый, неуверенный снег, который падал на черную, грязную землю. Он медленно засыпал двор, скрывая следы Тамары Павловны у подъезда, укрывая город белой, холодной пеленой.
Лена смотрела в окно и думала, что шубу она, пожалуй, все-таки сдаст в ломбард. Или продаст той же Зинке, только на своих условиях. И купит пуховик. Теплый, простой пуховик.
Андрей сделал глоток чая, обжигаясь, и выдохнул.
В кухне было тихо. Только тиканье часов на стене отмеряло время их новой, отдельной жизни.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, пока писала эту концовку, у самой на душе кошки скребли. Страшно, когда слепая материнская любовь превращается в чудовищный эгоизм, готовый перемолоть жизни окружающих ради одного "любимчика". Но я искренне рада за Андрея – отрезать гнилую ветвь больно, но иногда это единственный способ спасти само дерево.
Если история зацепила вас за живое, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Жизнь подкидывает нам самые разные сюжеты, и мы обсуждаем их здесь постоянно. Чтобы не пропустить новые рассказы, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
К сожалению, родные люди не всегда приносят нам радость, и эта тема неисчерпаема. Приглашаю вас прочитать другие жизненные рассказы из рубрики "Трудные родственники".