Август в тот год выдался не просто жарким, а каким-то воспаленным, словно десна под старой, плохо подогнанной коронкой. Город изнывал, задыхался в собственном соку, а воздух в центре пах раскаленным гудроном, выхлопными газами и пережаренными чебуреками из уличных ларьков. Пыль скрипела на зубах, как песок Сахары, забивалась в поры и оседала серым налетом на влажной коже, превращая любую прогулку в изощренную пытку.
Я шла по раскаленному проспекту, чувствуя, как дешевые босоножки прилипают к мягкому асфальту, оставляя на нем неглубокие, быстро исчезающие вмятины. В потной ладони скользила ручка пластиковой папки, внутри которой лежало мое, казалось бы, уже решенное и расписанное по минутам будущее. Там были аккуратные ксерокопии паспорта, аттестат с золотым тиснением, ради которого я не спала ночами последние два года, и справка о зачислении на факультет мечты.
Этому набору бумаг не хватало только одной, самой прозаичной, но критически важной детали – квитанции об оплате первого семестра.
Отделение банка встретило меня ледяным дыханием мощных кондиционеров и запахом стерильной, бездушной чистоты, которая обычно царит в операционных или моргах. Здесь, за бронированными стеклами и стойками из искусственного камня, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом купюр и стуком клавиатур. Я взяла талончик, села в жесткое кресло и стала ждать своей очереди, разглядывая рекламные буклеты, обещающие райскую жизнь в кредит под грабительские проценты.
Девушка в окошке, с лицом скучающим и накрахмаленным, как её форменная белая блузка, долго изучала мой паспорт, хмуря выщипанные в ниточку брови. Она что-то печатала, потом стирала, потом снова печатала, и с каждой секундой её молчания тревога внутри меня разрасталась, как чернильное пятно на промокашке.
– Девушка, у вас тут какая-то нестыковка, – наконец произнесла она, и голос её прозвучал механически, как скрежет металла по стеклу. – Счет, который вы указываете, закрыт.
– В смысле закрыт? – я почувствовала, как пол под ногами вдруг стал ненадежным, зыбким, словно кафельная плитка превратилась в болотную жижу. – Там должен быть целевой депозит на обучение. На имя Полины Вербицкой. Отец вносил средства, но у мамы была доверенность на управление семейными финансами.
– Счет обнулен и официально закрыт три дня назад, – отчеканила она, разворачивая ко мне монитор, на котором я видела лишь бессмысленные, пляшущие перед глазами ряды цифр и дат. – Валерия Вербицкая, имея генеральную доверенность от основного владельца, произвела полное снятие наличных средств через кассу.
В ушах зазвенело, тонко и противно, как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала. Кондиционированный воздух, который минуту назад казался спасением, теперь пронизывал до костей ледяным холодом, заставляя тело бить мелкая дрожь. Я вышла на улицу, где солнце продолжало жарить с равнодушием палача, и несколько минут просто стояла, тупо глядя на вывеску аптеки напротив, где ритмично мигал зеленый крест.
Домой я не шла – я летела, гонимая яростью, которая поднималась во мне горячей, удушливой волной, затапливая страх, растерянность и здравый смысл. Наш дом, монументальная сталинская высотка с лепниной, похожей на застывшие взбитые сливки, всегда казался мне неприступной крепостью, гарантией безопасности.
Лифт, гудящий как старый жук в спичечном коробке, полз на седьмой этаж целую вечность, давая мне время придумать сотню оправданий, одно нелепее другого. Может быть, они решили переложить деньги в другой банк под более выгодный процент, чтобы спасти накопления от инфляции?
Может, отец втайне решил купить однокомнатную квартиру поближе к университету, чтобы мне не пришлось ездить через весь город? Может, это какой-то сложный сюрприз, о котором меня просто забыли предупредить в суматохе последних дней?
Я открыла тяжелую входную дверь своим ключом, и меня тут же ударил в нос специфический запах – сложная, тошнотворная смесь дорогих духов, полироли для мебели и тяжелого, застоявшегося аромата лекарств и антисептиков. В гостиной, где окна были плотно зашторены, создавая искусственные сумерки, царила тишина, нарушаемая лишь бормотанием телевизора.
На итальянском диване цвета топленого молока устроилась моя мать, обложенная подушками разных размеров и форм.
Только лицо у этой женщины было странное, пугающее, словно из фильма ужасов категории "Б". Оно напоминало передутый резиновый мяч, готовый вот-вот лопнуть: кожа лоснилась от предельного натяжения, а глаза превратились в узкие, едва различимые щели среди лиловых, налитых кровью отеков. Голова была туго перетянута эластичными бинтами, из-под которых торчали клочки слипшихся волос, а вокруг рта расплывались желто-фиолетовые кровоподтеки.
Она пила травяной чай через специальную трубочку, осторожно, по капле, чтобы не тревожить свежие швы, и смотрела какое-то шоу про жизнь миллионеров. Увидев меня, она даже не попыталась повернуть голову, лишь скосила глаза, которые на фоне раздутого лица казались маленькими, чужими и злыми.
– Мама? – выдохнула я, чувствуя, как папка с документами выскальзывает из потных пальцев и шлепается на паркет. – Где деньги?
– Не ори, Поля, – просипела она сквозь стиснутые зубы, стараясь почти не шевелить губами, и этот искаженный болью шепот был страшнее любого крика. – У меня свежие швы за ушами. Мне категорически нельзя волноваться, могут разойтись ткани.
– Я только что была в банке, – я шагнула к ней, чувствуя, как внутри все клокочет от смеси ужаса и неверия. – Счет пуст. Там ноль. Операционистка сказала, что ты сняла всё три дня назад. Завтра последний день оплаты, иначе приказ о зачислении аннулируют. Где деньги?!
Она медленно, с видимым усилием отставила чашку на журнальный столик, заваленный глянцевыми журналами с заголовками о вечной молодости. Потом посмотрела на меня с тем выражением снисходительной жалости, которым обычно награждают неразумных детей, не понимающих очевидных истин взрослого мира. В этом взгляде, пробивавшемся сквозь отеки, не было ни капли вины, ни тени сомнения – только железобетонная уверенность в своей правоте.
Как прилежная дочь, я обнаружила, что банковский счет, на который отец откладывал деньги каждый месяц в течение трех лет, полностью выпотрошен. Моя мать, которой едва исполнилось сорок пять, без тени стыда смотрела мне в глаза и всем своим видом показывала, что её новая внешность важнее моего будущего.
– Ты должна понять, глупышка, – с трудом проговорила она, и каждое слово давалось ей через боль, превращаясь в невнятное шамканье. – Твой отец сейчас на пике карьеры. Его окружают молодые, голодные хищницы, которым только дай волю. Если я буду выглядеть рядом с ним старой развалиной, мы потеряем всё.
– Ты... ты потратила два миллиона на пластику? – я не верила своим ушам, слова застревали в гортани, царапая горло, как битое стекло. – Это были деньги на пять лет учебы! Папа вкалывал на объектах без выходных!
– Не смей меня отчитывать! – она попыталась повысить голос, но скривилась от резкой боли и схватилась за щеку. – Ты не понимаешь! На него вешаются двадцатилетние секретарши! Ты хочешь, чтобы он ушел к какой-нибудь молодухе и оставил нас ни с чем? Я старею, Поля, я каждый день вижу это в зеркале, и меня тошнит от своего отражения! Я должна соответствовать!
– Это не соответствие, это безумие! – закричала я, уже не в силах сдерживаться. – Ты украла мое образование, чтобы натянуть кожу на лице? Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
– Ты молодая, у тебя кожа как персик, ты умная, – перебила она, тяжело дыша носом. – Поступишь на бюджет в следующем году. Или пойдешь работать, пользы больше будет. В конце концов, диплом сейчас не главное, главное – уметь устроиться и удержать мужчину.
Я смотрела на это чудовище с забинтованной головой и не узнавала женщину, которая восемнадцать лет укладывала меня спать и проверяла уроки. Передо мной сидело существо, для которого собственное отражение в зеркале заменило совесть, душу и материнский инстинкт, вытеснив все человеческое.
В прихожей лязгнул замок, и хлопнула тяжелая входная дверь. Тяжелые шаги отца, усталые и размеренные, прозвучали в этой напряженной тишине как похоронный набат.
Отец вернулся из командировки на день раньше, чего никто из нас не ожидал. Он вошел в гостиную, большой, пропахший табаком, дешевым кофе из поезда и дорожной пылью, с потертым портфелем в руке. На его лице застыло выражение той особой, глубокой мужской усталости, когда хочется только тишины, горячего душа и чтобы никто не трогал.
Он замер на пороге, переводя непонимающий взгляд с моего перекошенного от слез лица на забинтованную, похожую на мумию голову матери. В комнате повисла тишина, густая и тяжелая, как предгрозовое небо, в которой было слышно только тиканье старинных напольных часов в углу.
– Что здесь происходит? – спросил он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. – Лера, что с лицом? Тебя ударили? Поля, почему ты плачешь?
– Спроси у мамы, – просипела я, чувствуя, как слезы наконец прорвали плотину и хлынули по щекам горячими ручьями. – Спроси у нее, папа, где деньги на мой университет. Спроси, почему счет закрыт.
Мать попыталась улыбнуться, но из-за сильных отеков и швов гримаса вышла жуткой, похожей на оскал черепа. Она поправила плед дрогнувшей рукой, и в этом жесте я впервые заметила страх – животный, липкий страх разоблачения, который она пыталась скрыть за бравадой.
– Игорь, милый, – заворковала она, стараясь придать голосу привычные интонации капризной девочки, хотя выходило невнятное мычание. – Ну не сердись. Я хотела сделать тебе сюрприз к приезду. Чтобы ты гордился мной. Чтобы я снова стала той девочкой, в которую ты влюбился двадцать лет назад.
Отец медленно, словно во сне, поставил портфель на пол. Он достал телефон, и я увидела, как дрожат его грубые пальцы, когда он пытался открыть банковское приложение.
– Какой сюрприз, Лера? – он смотрел в экран телефона, и лицо его стремительно бледнело, становясь цвета пепла. – Связи нет... Приложение пишет "счет не найден". О чем говорит дочь?
– Я взяла немного со счета, – быстро заговорила она, и в её заплывших глазках заметалась настоящая паника. – Совсем чуть-чуть. Доктор сказал, что тянуть нельзя, ткани теряют эластичность, потом будет поздно. Ты же сам говорил, что нам нужно выходить в свет, что на банкете будут партнеры...
– Я сейчас звоню в банк, – сказал отец, не слушая её. Он набрал номер горячей линии, включил громкую связь. Гудки звучали в тишине комнаты как выстрелы.
– Здравствуйте, оператор банка... – прощебетал механический голос.
– Моя фамилия Вербицкий, – сказал отец, и я услышала, как срывается его голос. – Назовите остаток по счету, оканчивающемуся на четыре-пять-восемь-девять.
После короткой паузы и проверки кодового слова, оператор назвала сумму. Ноль рублей, ноль копеек. Счет закрыт.
Отец опустил руку с телефоном. Он не закричал, не ударил кулаком по столу, не начал метать громы и молнии, как я ожидала.
Он просто постарел на десять лет за одну секунду. Плечи опустились, глубокие морщины прорезали лоб, а в глазах погас тот живой огонек, который я привыкла видеть, когда он смотрел на нас после работы.
– Ты украла деньги у собственной дочери, – произнес он тихо, с пугающим спокойствием, от которого у меня мурашки побежали по спине. – Ты украла её будущее. Мой труд. Три года моей жизни. Чтобы натянуть кожу на лице?
– Не смей так говорить! – взвизгнула мать, забыв про швы и боль, голос её сорвался на визг. – Я делала это для нас! Для семьи! Ты думаешь, мне легко видеть, как ты пялишься на молодых баб? Я хотела быть красивой для тебя! Я жертвовала собой под скальпелем хирурга!
Она начала рыдать – истерично, с подвываниями, картинно заламывая руки так старательно, будто репетировала эту сцену перед зеркалом последние полгода. Но на этот раз магия, которая работала годами, дала осечку.
Отец прошел мимо неё к окну и долго смотрел на расплавленный город, заложив руки за спину. Его широкая спина в мятой рубашке казалась сейчас единственной стеной, которая еще держала падающий потолок нашей рушащейся семьи.
– Поля, иди в свою комнату, – сказал он, не оборачиваясь. – Собирай вещи. Самое необходимое.
– Пап, что ты...
– Иди! – рявкнул он так, что я подпрыгнула. – Я не могу здесь находиться. Я задыхаюсь.
Я убежала, но дверь плотно закрыть не решилась. Я слышала каждое слово, каждый вздох, каждый звук в той комнате, которая вдруг превратилась в эшафот для их двадцатилетнего брака.
– Игорь, ты не понимаешь, – бормотала мать, и в её голосе звенели нотки безумия. – Это престиж. Это инвестиция в твой статус. Мы вернем эти деньги. Я могу продать свою шубу, ту, норковую. Я могу занять у подруг...
– Ты продала нас, – отрезал он, и его голос звучал как удар молота по наковальне. – Ты продала наше доверие. Ты предала дочь. За кусок кожи за ушами ты продала всё, что у нас было.
– Ты бросишь меня?! – вскрикнула она. – Сейчас? Когда я в таком состоянии? После всего, что я для тебя сделала? Я отдала тебе лучшие годы! Я терпела твои командировки!
– Ты жила как королева, – его голос стал жестким, как арматура, торчащая из бетона. – Ты ни дня не работала. У тебя была домработница, у тебя были курорты. А Полина пахала в школе. Я глотал цементную пыль, чтобы у неё был старт. А ты просто спустила это в унитаз.
– Квартира общая! – вдруг перешла она в наступление, резко меняя тактику. – Ты не можешь меня выгнать! Я вызову полицию!
– Я не выгоняю, – глухо ответил отец. – Я сам ухожу. Завтра же я подаю на развод и на раздел имущества. Эту квартиру придется продать или разменять. Жить с тобой под одной крышей я больше не буду. Ни дня.
Я сидела на кровати в своей комнате, глядя на пустые книжные полки. Учебники, которые я покупала всё лето, теперь казались бесполезной макулатурой, насмешкой над моими амбициями. Мечты о лекциях, о студенческих веснах, о новой жизни рассыпались в прах, оставив после себя горький привкус пепла во рту.
Отец вошел ко мне через полчаса. Он выглядел так, будто прошел через мясорубку: лицо серое, руки трясутся, но взгляд был сухим и пугающе ясным.
– Поля, – он сел рядом, и матрас прогнулся под его тяжестью. – Денег сейчас нет. Свободных денег нет совсем. Всё, что было на текущих расходах, я вложил в материалы для нового объекта, ты знаешь, там задержки.
– Я знаю, пап.
– Я попробую занять. Возьму кредит, если дадут быстро. Но...
– Не надо, – я накрыла его огромную, шершавую ладонь своей. – Не унижайся. Не лезь в кабалу из-за её безумия. Я не хочу, чтобы ты платил за это.
– Мне жаль, дочка, – он опустил голову, и я увидела седину в его волосах, которой раньше не замечала. – Мне было проще дать ей генеральную доверенность и карту, чем спросить, что у неё в голове. Я откупался от неё, чтобы не слышать нытья. Я сам создал этого монстра.
– Мы справимся, – сказала я, чувствуя, как внутри зарождается холодная, злая решимость.
В гостиной что-то с грохотом упало – кажется, дорогая ваза из муранского стекла, которую мать привезла из Венеции. Потом раздался вой, полный ненависти и бессилия, но отец даже не дрогнул, словно этот звук доносился из другого измерения.
– Пошли, – сказал он, вставая. – Сумку взяла?
– Да.
Мы уходили из квартиры молча, как беженцы, покидающие разбомбленный город, стараясь не смотреть по сторонам. Мать не вышла нас провожать – она заперлась в спальне, и оттуда доносились приглушенные рыдания, перемежающиеся проклятиями в наш адрес. Она искренне верила, что мы предали её в самый сложный момент реабилитации, не оценив великую жертву красоты.
В машине пахло бензином и старой кожей. Отец вел молча, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, а я смотрела на проплывающий мимо вечерний город сквозь стекло, по которому начали ползти первые капли дождя.
Огни витрин, неоновые вывески, счастливые пары, гуляющие по набережной – всё это казалось теперь декорацией к чужому фильму, который я смотрела из темного зрительного зала. Мой фильм, тот, где я была беззаботной студенткой престижного вуза, оборвался на самом интересном месте, пленка сгорела.
– Есть хочешь? – спросил отец, когда мы выехали на кольцевую дорогу.
– Нет. Тошнит.
– Надо поесть, – он решительно свернул к придорожному кафе, простому и грубому, где обычно кормили дальнобойщиков. – Силы нужны. Война только начинается, и она будет долгой.
Мы сидели за липким пластиковым столом, жевали жесткое, плохо прожаренное мясо и пили пересладкий чай из пластиковых стаканчиков. Вокруг гудели разговоры, звенела посуда, кто-то громко смеялся над пошлым анекдотом, а мы сидели в коконе нашей общей беды, отделенные от мира невидимой стеной отчаяния.
– Завтра найму юриста, – сказал отец, глядя в свою тарелку, словно там были ответы на все вопросы. – Будет грязно. Она начнет делить каждую вилку.
– Пусть забирает вилки, – равнодушно ответила я. – Главное, чтобы она нас оставила в покое.
– Она не оставит, – он поднял на меня глаза, полные боли. – Она питается этим. Вниманием. Неважно каким – восхищением или скандалом.
Ночевали мы в дешевом придорожном отеле, потому что ехать на дачу сил уже не было, а возвращаться к бабушке посреди ночи не хотелось. Я лежала на казенной, пахнущей хлоркой простыне, слушала шум трассы за окном и думала о матери.
Я представляла, как она сейчас ходит по пустой квартире, смотрится в зеркала, трогает свои драгоценные бинты. Ей больно, ей страшно, но самое ужасное – она совершенно одна со своей красотой. Её лицо, ради которого она принесла в жертву семью, оказалось мертвым грузом, камнем на шее, который утянул её на дно.
Утром началась новая жизнь. Не та, о которой я мечтала, листая буклеты университета, а другая – жесткая, колючая, лишенная фильтров и прикрас.
Отец уехал на работу рано, оставив мне немного денег и записку: "Прорвемся. Люблю". Я вышла из отеля и вдохнула утренний воздух, пахнущий гарью и мокрым асфальтом. Солнце только вставало, окрашивая небо в тревожный багровый цвет, предвещая очередной жаркий день.
Я достала телефон, открыла сайт с вакансиями и набрала первый попавшийся номер.
– Алло, вам требуется помощник в типографию? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и по-взрослому.
– Опыт есть? Графические программы знаешь? – лениво поинтересовался мужской голос на том конце.
– Опыта нет. Но я быстро учусь. И мне очень нужна работа.
– Приезжайте, – буркнули в трубку. – Посмотрим, на что ты годишься. Но сразу говорю: работа грязная, платим мало.
Я поехала. В метро было невыносимо душно, люди толкались, наступали на ноги, пахли потом и дешевым дезодорантом, но я вдруг почувствовала странное облегчение. Я больше не была принцессой из башни, которую оберегали от сквозняков и жизненных бурь. Я была одной из них – тех, кто борется, кто выживает, кто считает копейки до зарплаты.
Через неделю я уже работала в полуподвальной типографии, где постоянно пахло растворителем и краской. Мои руки, привыкшие к ручке и клавиатуре ноутбука, теперь были в черных пятнах от тонера и мелких порезах от бумаги.
– Вербицкая! Ты опять перепутала плотность бумаги для визиток! – орал на меня начальник смены, Борис, вечно потный мужик с красным лицом. – Это дизайнерский картон, он денег стоит! Вычту из зарплаты!
– Простите, я не заметила маркировку, – бормотала я, чувствуя, как горят щеки от унижения.
– Глаза разуй! – не унимался он. – Студентка, блин. Всему учить надо.
Я глотала обиду вместе с растворимым кофе, который на вкус напоминал жженую резину, и продолжала работать. Сортировала заказы, таскала тяжелые пачки бумаги, резала, клеила, отвечала на звонки истеричных клиентов.
К вечеру ноги гудели так, что хотелось выть, а спина не разгибалась. В первый месяц я получила сущие копейки – большую часть съели штрафы за брак и ошибки. Я помню, как стояла в супермаркете и высчитывала, хватит ли мне на йогурт, если я куплю еще и проездной.
Это был жестокий урок, но он был необходим. Я училась ценить деньги, училась молчать, когда хочется ответить, и училась терпеть.
С матерью я не общалась. Отец снял нам скромную "двушку" в спальном районе, подальше от центра и от наших общих знакомых. Развод шел тяжело, с адвокатами, криками и взаимными претензиями. Мать требовала огромные алименты на содержание, ссылаясь на то, что потеряла здоровье в браке.
Однажды, спустя два месяца, когда уже выпал первый снег, я решилась заехать в нашу старую квартиру за зимними вещами. У меня были свои ключи, и я надеялась проскользнуть незамеченной, пока матери нет дома – она обычно в это время ходила по косметологам.
Но она была там.
Она сидела на кухне, в полумраке, не зажигая света. Бинты уже давно сняли, отеки спали окончательно, и я, наконец, увидела конечный результат её "инвестиции".
Она действительно выглядела моложе. Кожа была натянута гладко, как на барабане, исчезли носогубные складки, подбородок стал четким, как у двадцатилетней модели.
Но это было лицо маски. Лицо дорогой силиконовой куклы, лишенное жизни, мимики, тепла. Глаза стали неестественно круглыми и удивленными, а рот застыл в постоянной полуулыбке, которая не выражала ничего, кроме мастерства хирурга.
– Пришла? – спросила она, не поворачивая головы. Голос её был ровным, безжизненным, лишенным прежних истеричных ноток.
– За вещами. Пуховик заберу и сапоги, – ответила я, стараясь не смотреть на неё.
– Забирай, – она махнула рукой, и я заметила на её пальце след от снятого обручального кольца. – Забирай всё. Мне это барахло не нужно. Я обновляю гардероб.
– Мам, как ты? – вырвалось у меня против воли. Все-таки где-то глубоко внутри еще жила маленькая девочка, которая любила её.
Она медленно повернулась ко мне, и в свете уличного фонаря её лицо показалось мне страшной, гротескной карикатурой.
– Я красивая? – спросила она.
– Ты выглядишь... иначе, – уклончиво ответила я.
– Я выглядишь потрясающе, – поправила она меня с ледяной уверенностью. – Я знала, что права. Просто вам с отцом нужно время, чтобы понять уровень. Красота требует жертв, Полина. Всегда требует.
– Но не таких же, мама! – воскликнула я. – Ты осталась одна! В пустой квартире! Мы с отцом живем на съемной, я работаю в подвале за копейки! Зачем тебе эта красота?
– У меня есть я, – она ласково провела ладонью по своей идеально гладкой щеке. – И я совершенна. А вы... вы просто предатели. Слабаки, которые не выдержали испытания прекрасным.
Я поняла, что говорить не с кем. Там, за этим гладким фасадом, за этой дорогой подтяжкой, была пустота. Черная дыра, которая поглотила всё человеческое.
Я быстро набила сумку вещами и выскочила из квартиры, как ошпаренная. На лестничной клетке я столкнулась с соседкой, тетей Валей, главной сплетницей подъезда.
– Полиночка! – всплеснула она руками, преграждая мне путь. – А что ж это такое творится? Мать твоя ходит как неприкаянная, ни с кем не здоровается, лицо как у мумии натянутое, жутко смотреть. А отца твоего я видела с чемоданами еще в августе...
– Мы разъехались, теть Валь, – бросила я на ходу, перепрыгивая через ступеньки. – Разводятся они.
– Да ты что! – ахнула она мне в спину. – Такая пара была! Образцовая!
На улице шел мокрый снег, превращаясь под ногами в грязную кашу. Я подняла лицо к небу, позволяя холодным каплям смешиваться со слезами, которые наконец-то хлынули из глаз.
Я плакала не о деньгах. И даже не об университете. Я плакала о том, что у меня больше нет мамы. Она не умерла физически, нет, она сидела там, наверху, в своей идеальной гостиной, любуясь своим идеальным отражением. Но для меня она была мертва.
Потому что мертвые оставляют после себя любовь и теплую память. А она оставила только пустоту, долги и счет из клиники пластической хирургии.
Жизнь потихоньку налаживалась. Через полгода отец продал квартиру, разделив деньги по суду. Часть отдал матери, на которые она купила себе небольшую студию в центре и, по слухам, сделала еще и грудь. Остальное отец вложил в новый бизнес, маленький, но свой, чтобы не зависеть от крупных заказчиков.
Мы жили дружно, по-мужски скупо на эмоции, но с глубоким внутренним родством. Я продолжала работать в типографии, где меня даже повысили до менеджера, и готовилась к пересдаче ЕГЭ по ночам.
Однажды, весной, я встретила мать в торговом центре. Она шла под руку с каким-то мужчиной – моложавым, крашеным, в слишком узких брюках и с бегающим взглядом.
Она выглядела великолепно, если смотреть издалека. Яркая, броская, ни одной морщинки. Люди действительно оборачивались ей вслед.
Она увидела меня. Я была в джинсах и простой куртке, с рюкзаком за плечами. Она остановилась, заставив своего спутника затормозить.
– Полина? – произнесла она, оглядывая меня с головы до ног с нескрываемым пренебрежением. – Боже, ты так поправилась в этих дешевых джинсах. Тебе совершенно не идет этот фасон, он делает бедра огромными.
Я замерла. Я ждала чего угодно – крика, слез, игнорирования. Но не этого будничного замечания о моей фигуре, словно мы расстались вчера за завтраком.
– И тебе привет, мама, – спокойно ответила я.
– Тебе нужно следить за собой, – продолжила она менторским тоном, поправляя локон. – В твоем возрасте запускать себя – преступление. Возьми визитку моего косметолога, может, сделает скидку.
Она протянула мне кусочек картона. Я не взяла.
– Мне пора, – сказала я. – У меня экзамен завтра.
– Ну-ну, – она хмыкнула и повернулась к спутнику. – Пойдем, котик, здесь душно.
Она прошла мимо, цокая каблуками, и даже не обернулась. Я смотрела ей вслед и не чувствовала ничего, кроме легкого удивления. Как я могла когда-то быть частью этой женщины?
Я закинула рюкзак на плечо. Он был тяжелым от учебников, лямка привычно врезалась в плечо, но эта тяжесть мне нравилась. Она была настоящей, понятной, в отличие от той невесомой фальши, которой нас кормили годами.
– Девушка, – окликнул охранник на выходе. – У вас шнурок развязался.
Я наклонилась, завязала шнурок на кроссовке. Кроссовки были прочные, удобные, я купила их с первой полноценной зарплаты, и они нигде не жли. Выпрямилась, поправила куртку и вышла на улицу.
В лицо ударило яркое майское солнце. Впереди была весна, впереди был экзамен, к которому я была готова на сто процентов.
В кармане завибрировал телефон. Это был папа.
– Ты где? – спросил он в сообщении. – Я купил пельмени. Сварим?
Я быстро набрала ответ: – Иду. Купи сметаны к борщу, я вчера сварила.
Ответ пришел мгновенно: – Уже взял. Жду.
Я улыбнулась экрану и ускорила шаг. Дома меня ждали. И это было единственное, что имело значение.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, самое страшное в этой истории даже не украденные деньги, ведь их можно заработать снова. Гораздо страшнее момент, когда родной человек вдруг становится абсолютно чужим, выбирая холодное отражение в зеркале вместо живого тепла семьи.
Но, возможно, именно такие жестокие уроки необходимы, чтобы снять розовые очки, повзрослеть и понять, кто на самом деле готов подставить плечо, а кто был лишь красивой декорацией в нашей жизни.
Эта история получилась очень личной и непростой. Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не потеряться в ленте и не пропустить новые жизненные рассказы, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать за чашкой чая.
А если вас трогают сложные семейные драмы и непростые судьбы, от всей души советую заглянуть в рубрику "Трудные родственники".