Муж ушёл в четверг. Не «поговорим». Не «давай попробуем». А сухо, по-деловому, будто закрывал проект, который больше не приносит прибыль.
— Тебе будет проще, если я скажу честно? Я давно живу другой жизнью, — произнёс он, стоя у шкафа и складывая рубашки в чемодан.
Я не сразу поняла, почему так щиплет внутри. Потом дошло: он складывал рубашки так же аккуратно, как когда-то я складывала в детскую пелёнки нашей дочери. Только тогда мы строили жизнь. А теперь он её сворачивал.
Мне было пятьдесят.
Не «ещё пятьдесят».
Не «всего пятьдесят».
Просто пятьдесят, и этого хватило, чтобы вдруг стать… ненужной.
На столе осталась его кружка с недопитым кофе, она стояла рядом с моей. Я помню, как смотрела на тонкий ободок помады на своей чашке — и думала: вот он, след моего присутствия. Всё, что осталось.
На развод он подал быстро. И так же быстро «вынес» меня из квартиры.
Его уход был чертой под нашей семейной жизнью. Только теперь я понимаю, что когда он уходил я не думала, что это всерьез. Решила, что все, что изменится для нас, так это то, что мы будем жить теперь порознь.
Но это было только началом моих личных испытаний. Как же я была наивна в свои пятьдесят! Даже вспоминать теперь это как-то неловко…
Наивная во всем, что касалось отношений с мужчинами…
— Это моё добрачное. Ты же знаешь, — сказал он спокойно, и я впервые услышала в его голосе не оправдание, а раздражение, мол, почему я ещё здесь, почему не исчезла.
— Ты выгоняешь меня из нашего дома?
— Квартира моя. Я ушел, дал тебе время собраться, устроить свою жизнь без меня. Если ты этого не поняла, то надеюсь теперь все предельно ясно, — сказал теперь уже мой бывший муж выставляя сумку с моими вещами за дверь.
Дочь забрала меня к себе. Временно.
Слово «временно» звучало как пластырь на открытую рану: вроде закрыли, а болит от этого только сильнее.
Я ночевала на раскладушке у окна и слушала, как за стеной дочь с мужем шепчутся о кредитах и детском саде. Я старалась не дышать громко, чтобы не мешать.
Смешно… я всю жизнь была «удобной», а в пятьдесят стала лишней.
И именно в этот момент на работе решили обновить руководство.
Наш прежний директор, Виктор Семёнович, ушёл на пенсию. Тихий, осторожный, старой школы: «девочки, главное — не нервничайте». Он знал бухгалтерию как шахматист доску, и если где-то фигура не на месте, никогда не кричал, а аккуратно направлял, думал со всеми наравне. Помогал, реально помогал, был профессионалом во всем.
А вместо него прислали нового.
Его представили в понедельник. В актовом зале было душно, а он вошёл и как будто стало холоднее.
— Меня зовут Артём Сергеевич Левин, — сказал он. — Я не люблю тянуть. Мне нужны цифры, сроки и результат. Кто не тянет темп — освобождает место.
Он улыбнулся. И все женщины в зале, даже те, кто обычно не реагирует, напряглись, как на звук шагов сзади.
Красивый, высокий, статусный, одетый в дорогой костюм... Голос уверенный, спокойный.
И взгляд… такой, будто он уже выбрал, кого первым тронет.
Через неделю он уволил нашу главную бухгалтершу — Наталью Павловну.
Без истерик, без «почему». Просто вызвал к себе и через час она вышла, белая, с папкой в руках.
— Девочки… — она растерянно огляделась, будто впервые увидела кабинет. — Я… меня попросили на выход.
«Попросили»… В пятьдесят два, с кредитом, с больной мамой. Ее руки слегка дрожали, говорить Наталья Павловна и вовсе не могла, чувствовалось, как в ее горле застрял ком.
Мы тоже молчали, потому что говорить было страшно: вдруг услышат.
Первой осмелилась высказаться Оксана из планового отдела.
— Наберет молодых длинноногих вместо нас. Мы для него старухи.
— Опыт уже не цениться? – осмелилась возразить Вера Степановна, пытаясь сохранить лицо и уверенность. – Кто работать будет?
— Программы работать будут. Из «госзакупок сказали» там уже новые компьютеры сразу с нужными программами закупают. Будут, девоньки, на нашем месте скоро сидеть «девочки» сразу после института и создавать видимость работы!
На следующий день он вызвал меня.
Я стояла перед его дверью и ощущала, как в ладонях становится влажно. Как будто я снова школьница, которую сейчас будут отчитывать за двойку.
Новая секретарша — молодая, с глянцевой улыбкой и ногтями цвета крови — посмотрела на меня сверху вниз:
— Заходите. Артём Сергеевич ждёт.
«Ждёт»… Слово прозвучало так, будто меня вызывают не на работу, а… куда-то ещё.
Кабинет был новый: стекло, металл, минимализм. На столе ни одной лишней бумажки. Только ноутбук, папка с документами и ручка, лежащая ровно параллельно краю.
Он поднял глаза.
— Ольга Андреевна, верно?
Я кивнула.
— Садитесь. И давайте сразу. Мне нужна отчётность по прошлому кварталу и пояснение по нескольким операциям. — Он толкнул ко мне папку. — Здесь… скажем так, попахивает.
Я открыла и сердце ухнуло.
— Это делалось по распоряжению Виктора Семёновича, — сказала я. — Мы проводили документы так, как требовало руководство. Проблем никогда не возникало.
Он откинулся в кресле, разглядывая меня. Не папку — меня.
— То есть вы делали всё, что просили?
Я почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Мы выполняли распоряжения директора. Это нормальная практика.
— Нормальная… — он усмехнулся. — А если бы вас попросили… ну, не знаю… нарушить закон?
— Я бухгалтер, а не… — я запнулась. — Я работаю по правилам.
Он наклонился чуть вперёд и густым твердым голосом произнес:
— Не нервничайте. Просто отвечайте. — И добавил, почти лениво: — А как у вас с личной жизнью? Вы такая напряжённая, будто вас дома никто не… успокаивает.
Вот тут я поняла — это не проверка отчёта. Это проверка меня. Проверка, через унижение.
Конечно он все знал о каждом из нас. На каждого сотрудника в компании есть личное дело, а там вся нужная информация.
Я поднялась.
— Артём Сергеевич, я пришла говорить о работе.
— И я о работе, — спокойно ответил он. — Работа — это стресс. А стресс влияет на качество. Меня интересует в первую очередь качество.
Я вышла из кабинета с ощущением, будто меня трогали руками. Хотя он не прикоснулся даже взглядом...
В тот вечер я поехала к дочери, села на раскладушку и… расплакалась. Не от слов. От того, что я вдруг поняла: у меня больше нет места, где я могла бы быть в безопасности.
Муж меня передал, забрал наш дом, выставил вон ни с чем. Работа, которая казалась стабильной и правильной, почти идеальной, теперь раскачивалась как корабль, попавший в сильный шторм. Корабль сам по себе мощный и надежный, с ним ничего не будет, но многие, теперь уже понятно, окажутся за бортом. Видимо я тоже.
И тут ещё этот… красивый хищник, который решил, что я — добыча, потому что я одна.
Я делала отчёт ночами. В метро, в обеденный перерыв, на кухне у дочери, когда все спали. Я превращалась в цифры, а цифры не плачут. И я больше не позволяла плакать себе. Не здесь и не сейчас…
Когда отчёт был готов, я распечатала его в двух экземплярах.
Один — на стол начальнику. Второй — себе, как доказательство, что я ещё могу.
И в этот же день написала заявление на увольнение.
Положила на стол той самой секретарше.
— Это надо отнести в кадры! – почти взвизгнула та.
— Вот вы и отнесите! – буркнула я через плечо, пытаясь сохранить остатки своего достоинства.
Она взяла лист двумя пальцами, как что-то грязное, и усмехнулась:
— И что… вы правда уходите? Артёму Сергеевичу это может не понравиться.
Я не ответила. Но да, я рассчитывала, что следом за секретаршей об этом узнает мой новый босс. Это был мой ответ ему на его беспринципность.
Я не жертва, я пока сама решаю! И это мой выбор – не его. Если уж суждено уйти с этой работы, а все к этому шло, то я сделаю это сама, не дожидаясь пока меня вышвырнет Артём Сергеевич, подтрунивая и издеваясь над моим провалом в семейной жизни. Я не позволю больше этому… Человеку, давить на больные места, смущать меня и запугивать.
— Вы такая интересная дама, — снова усмехнулась секретарша, но теперь под ее улыбкой скрывалось легкое недоумение.
Интересная в пятьдесят… Когда ты еле дышишь от обиды, когда тебе хочется не игры, а чтобы тебя не трогали.
Я вышла на улицу, вдохнула воздух — и впервые за много недель почувствовала: внутри стало чуть тише. Сегодня последний рабочий день года, следом 12 дней выходных, значит сюда я больше не вернусь. В заявлении я попросила выслать мою трудовую и справку по почте.
На следующий день я уехала.
У моей бабушки в деревне был дом. Старый, он стоял на самом краю улицы, с маленьким крыльцом, где в детстве я сидела с кружкой молока и слушала, как в кустах шуршит еж.
Дом давно пустовал. Я держала ключ как талисман, потому что бабушка говорила:
— Дом — это не стены. Это место, которое тебя помнит.
Я приехала вечером. Снег шёл крупными хлопьями. Дверь скрипнула так, будто узнала меня.
Пахло деревом и пылью, и чем-то родным.
Я ходила по комнатам, трогала подоконники, старый сервант, где когда-то стояли банки с вареньем. И вдруг села на пол прямо у печки и заплакала так, как плачут дети: без стыда, без слов, всем телом.
А потом… стало легче.
Я топила печь, носила дрова, ходила в лес.
Снег хрустел под ногами, и от этого звука внутри словно щёлкало: я живая.
Я смотрела на белые поля и думала: "Вот она — тишина. Настоящая".
На третий день я вышла утром, а у моего забора стояла машина.
Не соседская старенькая «Нива», и не «такси». Это был огромный чёрный внедорожник, чистый, как будто его только что выкатили из салона. На фоне деревни он выглядел… чужим и даже каким-то опасным. Что это? Богатые люди купили соседский дом под дачу?
Я замерла, рассматривая автомобиль, никак не вписывающийся в деревенскую реальность.
Дверца открылась и вышел он… Артём Сергеевич.