— Ты серьёзно до сих пор живёшь с этим хламом?! — тётя Римма окинула взглядом комнату. — У Танюши квартира как из журнала, а у тебя... прости, но хоть бы обои переклеила!
Ольга поставила чайник, глубоко вдохнула. Знала же, что так будет. Тётя приезжает раз в три года — и каждый раз этот взгляд. Оценивающий. Жалостливый. Осуждающий.
— Проходи, тёть Рим, раздевайся, — протянула руку за пальто.
Римма прошла в комнату, присела на край дивана — осторожно, будто боялась испачкаться. Огляделась ещё раз: потёртый паркет, книжный шкаф из карельской берёзы с облупившимся лаком, сервант с бабушкиным хрусталём, обеденный стол с царапиной у края.
— Оленька, родная, — начала тётя примирительным тоном, — я понимаю, деньги, время... Но посмотри на себя! Тридцать восемь лет, одна, работаешь удалённо. Можешь же позволить нормальный ремонт! Вот я тебе дам контакты бригады, ребята за месяц всё сделают. Выкинешь эту рухлядь, купишь светлую мебель, поклеишь обои — совсем другая жизнь начнётся!
Ольга молча достала из серванта две чашки — бабушкин сервиз с позолотой, 1962 года. Поставила перед тётей.
— Из таких пить будем?
Римма поморщилась:
— Оль, ну зачем? У тебя же есть нормальные кружки...
— Эти — нормальные.
Пауза. Римма вздохнула, взяла чашку двумя пальцами, словно музейный экспонат.
— Слушай, я правда хочу помочь. Понимаю, память об отце, о маме... Но они бы сами хотели, чтобы ты жила по-современному, а не консервировалась в прошлом. Зачем тебе всё это старьё?
Ольга села в кресло-качалку напротив. Обхватила руками подлокотники — продавленные, затёртые до блеска.
— Хочешь, расскажу?
Римма кивнула, отхлебнула чай. Ольга посмотрела на книжный шкаф — тёмное дерево, резные ножки, стеклянные дверцы с трещинкой в углу.
— Этот шкаф папа привёз из Карелии в девяносто пятом. Помнишь, он туда в командировку ездил? Увидел в антикварной лавке, влюбился. Карельская берёза, ручная работа. Отдал почти всю зарплату, мама неделю молчала. А он вечерами реставрировал: шлифовал, покрывал лаком. Я сидела рядом, делала уроки, и он рассказывал, как мечтал стать столяром, но пошёл в инженеры, потому что «так надо было». Этот шкаф — его несбывшаяся мечта и гордость одновременно.
Тётя молчала, вертела чашку в руках.
— Сервант — бабушкино приданое. Дедушка отдал за него месячную премию в шестидесятом. Бабуля рассказывала, как несли его вдвоём через весь город, потому что на такси денег не осталось. В верхнем отделении — хрусталь, который доставали только на праздники. Помнишь запах этого шкафа? Нафталин и старое дерево. Бабушка говорила: «Когда буду уходить, отдам тебе. Береги». Она уехала к тёте Свете, там и угасла тихо. Сервант — единственное, что я успела забрать, пока тётя Света всё не распродала.
Римма поставила чашку, отвернулась к окну.
— Оль, я всё понимаю. Но это же просто вещи. Память — она здесь, — показала на сердце. — А ты словно в прошлом застряла. Тебе тридцать восемь! Личной жизни нет, сидишь в этой консервации. Это нездорово!
— А что здорово? — Ольга встала, подошла к столу. — Выкинуть всё, сделать евроремонт, поставить диван из ИКЕА? Чтобы было как у всех?
— Чтобы было нормально! — Римма повернулась резко. — Смотри, я вот тебе фото Танюшиной квартиры покажу.
Достала телефон, ткнула пальцем в экран. Белые стены, скандинавский минимализм, суккуленты на подоконнике. Подпись: «Less is more 🤍».
— Видишь? Красиво, светло, современно! А у тебя тут прям...
Она не договорила, но Ольга поняла. «Прям убожество. Прям бедность. Прям стыдно».
— Недавно спросила Таню: «А семейные фото где?» Она говорит: «В облаке, мам, всё в облаке». Я говорю: «А если облако сломается?» Засмеялась. Думает, дура старая.
Пауза.
— Может, она права. Может, и я...
— Может, вы обе правы, — перебила Ольга. — Она живёт по-своему, я — по-своему.
Римма встала, подошла к креслу-качалке. Провела рукой по спинке — обивка продавлена, подлокотники затёрты до дыр.
— И это зачем хранишь? Можно же новое купить, удобное...
Ольга села в кресло, откинулась назад. Закачалась медленно.
— В этом кресле папа сидел последние полгода. После инсульта ему тяжело было лежать, он качался и смотрел в окно. Я приходила с работы, садилась рядом на пол, мы молчали. Он гладил меня по голове, как в детстве. В последний день сказал: «Оленька, не спеши выбрасывать». Я тогда не поняла, о чём он. Теперь понимаю.
Тётя отвернулась, голос дрогнул:
— Лёша хороший был...
— Стол помнит трёх моих парней, которых я приводила знакомиться с родителями. Последнего, Максима, папа тут спросил о намерениях. Максим смутился, через месяц ушёл к другой. За этим столом мама плакала, когда узнала диагноз. Папа молча держал её руку. Вот эта царапина — я в пятнадцать поставила горячую кружку, мама отругала. Теперь я глажу её и слышу мамин голос.
Ольга встала, открыла нижний ящик серванта. Достала старую Nokia 3310.
— Смотри.
Включила динамик. Мужской голос, хрипловатый: «Оленька, купи хлеба, забыл. Ну всё, пока. Люблю тебя, дочка».
Римма замерла с чашкой в руках.
— Это... это Лёша?
— Последняя запись. Он даже не знал, что я сохраню. Телефон не работает, но эту запись переношу на каждый новый. Иногда слушаю. Вот скажи, тёть Рим, куда мне деть этот сервант, если здесь лежит папин голос?
Тётя поставила чашку, прикрыла лицо руками. Плечи вздрогнули.
— Господи...
Ольга подошла, обняла за плечи.
— Ты выбрала идти вперёд, не оглядываясь. Я — хранить. Это не значит, что кто-то прав, а кто-то нет.
Римма утёрла глаза, попыталась улыбнуться:
— Что это на меня нашло... Возраст, наверное.
Достала телефон, набрала номер.
— Танюш, привет. Слушай, а у нас дома случайно не осталось чего-то от бабушки Зины? Ну хоть какая-нибудь вещица...
Голос в трубке — громкий, раздражённый:
— Мам, ты серьёзно? Ты же сама всё на помойку снесла. Говорила: «Не буду жить в музее». Что случилось?
Римма молчала, потом тихо:
— Ничего. Просто вспомнила.
Положила трубку. Посмотрела на Ольгу:
— Вот видишь... А я даже голос её не помню.
Римма села обратно на диван, долго молчала. Потом посмотрела прямо в глаза:
— Оль, а если встретишь мужчину? Хорошего. Который скажет: «Давай сделаем здесь нормальный ремонт. Начнём с чистого листа». Что тогда?
Ольга гладила подлокотник кресла, думала.
— Не знаю, тёть Рим. Честно — не знаю. Наверное, попрошу оставить хотя бы что-то. Кресло. Или шкаф. Или...
Пауза.
— Или поймём, что не подходим друг другу. Потому что если человек не понимает, почему для меня это важно — он не понимает меня.
— Это правильный ответ или упрямство?
— А ты как думаешь?
Римма встала, подошла к окну. Внизу скрипели старые качели — те самые, на которых Ольга каталась тридцать лет назад. Девочка лет пяти кричала: «Мама, смотри, как высоко!»
— Знаешь, Оль... Я вспомнила. Мама мне то же самое говорила. Когда я выбрасывала её мебель. Кричала: «Римка, ты бессердечная! Это же история семьи!» А я ей: «Мам, это хлам! Я хочу жить в двадцать первом веке, а не в твоём совке!»
Голос дрогнул.
— И вот теперь я ей стала. Повторяю её слова. А ты стала мной — той, молодой, которая отстаивает право жить по-своему.
Ольга подошла, встала рядом.
— Только разница в том, — продолжала тётя, — что я тогда ошиблась. А ты, может, нет.
— Тёть Рим, для тебя это просто вещи. Для меня — нет. Когда сижу в папином кресле, чувствую его присутствие. Когда беру бабушкину чашку — помню её руки, голос. Это не музей. Это моё пространство, где я не одна.
— Но ведь можно помнить и без этого!
— Можно. Но я выбираю помнить так. Понимаешь, тёть, для меня ремонт — это не обновление.
Пауза.
— Это стирание. А я пока не готова себя стереть.
Римма обняла племянницу, прижала к себе:
— Прости. Я правда хотела помочь.
— Знаю.
Стояли молча, глядя в окно. Качели скрипели. Девочка смеялась.
— Оль, а можно я эту чашку сфотографирую? — показала на сервиз. — Такие же были у мамы. Совсем забыла.
— Забирай, если хочешь.
— Нет, — тётя покачала головой. — У тебя пусть будет. Я просто... запомню.
Перед уходом Римма долго стояла у порога, застёгивала пальто, расстёгивала снова.
— Оль, ты всё-таки подумай о ремонте. Хотя бы косметическом. Обои подклеить, паркет обновить. Не для меня — для себя.
Ольга улыбнулась:
— Подумаю. Когда буду готова.
Тётя обняла её крепко, поцеловала в макушку:
— Ты молодец. Правда. Я вот всё выбросила, думала — легче будет. А теперь просыпаюсь иногда ночью и не могу вспомнить, как пахло в родительском доме. Стёрла всё, и будто их не было совсем.
— Каждый справляется по-своему.
— Да. Только я не справилась, наверное. Сбежала.
Когда за тётей закрылась дверь, Ольга прошла в комнату. Открыла шкаф, достала папину куртку — синюю, потёртую, с оторванной пуговицей. Зарылась лицом в воротник, вдохнула глубоко. Запах давно выветрился, но она всё равно пыталась уловить хоть что-то. Табак, одеколон «Шипр», что-то ещё — неуловимое.
Села за стол, достала телефон. Открыла заметки, написала:
«Список на будущее:
- Отреставрировать паркет (не менять — реставрировать)
- Подклеить обои в коридоре
- Поменять лампочку в серванте
- Купить чехол на кресло»
Задумалась. Добавила:
«5. Когда-нибудь сделать ремонт. Но так, чтобы шкаф, сервант и кресло остались. Не всё можно заменить новым».
Посмотрела на третью половицу от окна — ту самую, скрипучую. До сих пор обходила её ночью автоматически. Чтобы не разбудить... кого? Папу? Его нет два года. Но привычка осталась.
Встала, подошла к книжному шкафу. Взяла «Мастера и Маргариту» — папину любимую книгу. Листала, и вдруг из книги выпал сложенный лист.
Почерк отца, немного дрожащий.
«Оленька, если читаешь это, значит, меня уже нет.
Не спеши ничего менять. Но и не бойся жить дальше. Этот дом — твой. Делай с ним что хочешь. Хоть весь розовым покрась.
Главное — будь счастлива. Мебель, стены, обои — ерунда. Важно, чтобы ты просыпалась и радовалась новому дню.
Я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду.
Папа».
Ольга прижала письмо к груди. Слёзы, но не горькие. Светлые.
— Хорошо, пап. Постараюсь.
Села в кресло-качалку, покачалась. Посмотрела на свою квартиру. Потёртый паркет. Выцветшие обои. Старый шкаф. Сервант, в котором осталось три чашки из шести — остальные разбились за годы.
Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Старое, с трещиной в углу — папа разбил, когда вешал картину. Хотел заменить, не успел. Каждое утро Ольга видела своё отражение, пересечённое тонкой линией разлома.
«Я тоже с трещиной, — подумала. — И ничего, живу».
Открыла ноутбук, включила. Обычно писала о работе, о переводах. Но сегодня пальцы сами набрали:
«Сегодня тётя спросила, когда сделаю ремонт. Я объяснила, почему не тороплюсь. И вот теперь думаю: а у вас есть дома вещь, которую никогда не выбросите? Не потому что жалко денег. А потому что она хранит что-то важное.
Расскажите. Мне правда интересно. Может, я не одна такая?»
Нажала «Опубликовать».
Подошла к окну. Октябрьский вечер, темнеет. В соседнем доме горели окна — там жили молодые, скандинавский минимализм, белые стены. Красиво, не спорит. Но чужое.
А здесь — её дом. Со всеми царапинами, потёртостями, историями. Дом, где она не одна. Где каждая вещь помнит прикосновения тех, кого она любила.
Поставила чайник, села за стол. Погладила царапину от горячей кружки. Улыбнулась.
Внизу скрипели качели. Девочка кричала: «Мама, смотри!»
Всё меняется. И ничего не меняется.
Ольга открыла папино письмо ещё раз, прочитала последнюю строчку: «Всегда буду».
— Знаю, пап. Чувствую.
Сложила лист, положила обратно в книгу. Завтра работа, переводы, дедлайны. Но сегодня — тишина, память и выбор остаться собой.
Рекомендую к прочтению: