«Все девушки мечтают о красивом предложении руки и сердца: ресторан, лепестки роз, кольцо в бокале шампанского. Я же, судя по всему, обречена получать самые важные вопросы своей жизни в таких местах, куда нормальных людей не пускают даже под угрозой расстрела».
Мысль эта, отточенная до блеска годами странных свиданий, пронеслась в моей голове, когда я, цепляясь за обледеневшую скобу пожарной лестницы, пыталась не смотреть вниз, в чёрную, как бездна, пропасть между корпусами ТЭЦ.
Арсений позвонил мне в пятницу вечером. Голос был деловитым, без намёка на романтику.
— Даша, надевай самое тёплое, что есть. И не скользкую обувь. В двадцать ноль-ноль я за тобой заеду. Нужно кое-что увидеть.
— Увидеть? Сейчас? Уже ночь, — пробурчала я, уютно устроившись с чаем и сериалом.
— Ночь — идеальное время. Город сбрасывает маску. Показывает своё истинное лицо. Двадцать ноль-ноль.
Он приехал на своей старой «Ниве», которую недавно выменял у кого-то из друзей по цеху на какую-то абстрактную скульптуру. В салоне пахло бензином, металлом и его фирменным можжевеловым запахом.
Сам он был одет в чёрную, плотную куртку, тёмные штаны и какие-то невероятно цепкие ботинки на высокой подошве. В руках держал небольшой рюкзак.
— Поехали, — сказал он, и в его глазах горели знакомые огоньки исследователя, вступающего на неизведанную территорию.
Мы ехали в промзону, к гигантскому, дымящемуся даже ночью, комплексу Тепло-Электро-Централи. С детства я помнила эти красно-белые трубы, видные из разных точек города. Подъезжать к ним вплотную казалось кощунством и безумием.
— Мы не сможем туда попасть, — робко заметила я. — Там же охрана, заборы...
— Знаю боковой вход, — невозмутимо ответил Арсений. — Через старую водопроводную ветку. Там решётка сломана. Охрана ходит по маршруту раз в сорок минут. Мы успеем.
И мы «успели».
Полчаса пробирались по заброшенным тоннелям, пахнущим ржавчиной и сыростью, перелезали через груды каких-то старых труб, пока наконец не выбрались на открытое пространство — внутрь огромной промплощадки.
Над нами высились циклопические корпуса, опутанные лесами трубопроводов, по которым с гулким шумом бежало нечто горячее. Воздух дрожал от низкого, мощного гула работающих турбин. Это было похоже на бьющееся механическое сердце спящего города.
— Куда дальше? — прошептала я, чувствуя себя мелкой букашкой у ног спящего титана.
— Наверх, — указал Арсений на одну из наружных пожарных лестниц, уходящую в чёрное небо. — На крышу блока «Ц». Оттуда вид абсолютный.
Лестница была ледяной, скользкой и, как мне казалось, наполовину проржавевшей.
Я шла за ним, вцепившись в холодный металл так, что пальцы немели. Ветер на высоте выл и рвал с меня куртку, пытаясь сорвать вниз. Я не смотрела ни вниз, ни вверх — только на его спину, на его уверенные движения. Он поднимался легко, как по лесной тропинке.
И вот мы на крыше.
Это был не плоский пятачок, а целый ландшафт из гравия, вентиляционных шахт, мощных труб и кабельных каналов.
Отсюда город раскинулся внизу, как гигантская светящаяся паутина. Но это была не красивая, открыточная панорама. Это было сырое, живое зрелище.
Дальние районы тонули в дымке, центральные неоновые вывески мигали аритмично, красные огни самолётов ползли по небу, как капли по стеклу. А прямо под нами, под ногами, через металл, чувствовался тот самый гул, пульсация, передаваемая от турбин. Это было похоже на то, как если бы мы стояли прямо на грудной клетке спящего великана и слушали стук его сердца.
— Слышишь? — крикнул Арсений, чтобы перекрыть ветер и гул. — Это ритм. Истинный ритм. Не тот, что в метро или в офисах. Это пульс. Кровь города. Электричество, тепло, пар — это его жизненные соки. А мы стоим прямо над его сердцем.
Он достал из рюкзака термос и две жестяные кружки. Налил что-то дымящееся. Это оказался не чай, а какой-то пряный, горький отвар.
— Сбитень, — пояснил он. — По старинному рецепту. Чтобы не замерзнуть изнутри и лучше чувствовать вибрации.
Мы пили этот обжигающий напиток, стоя спиной к ветру, и смотрели на город.
В этот момент я забыла и про страх, и про холод. Я чувствовала что-то первобытное, мощное. Это место не было романтичным. Оно было эпическим.
— Я хотел, чтобы ты увидела это, — сказал он, глядя вдаль, а не на меня. — Потому что наша любовь — не про тихие вечера и шёлковые простыни. Она — про это. Про проникновение в суть. Про риск. Про то, чтобы находить красоту и смысл там, где другие видят только ржавые трубы и опасность. Мы с тобой — как эти трубы. Мы проводим через себя что-то важное. Что-то горячее и живое. И мы делаем это вместе.
Он помолчал, допил свой сбитень. Потом повернулся ко мне. В свете далёких фонарей и холодных звёзд его лицо казалось высеченным из камня — резким, серьёзным, невероятно красивым в своей бескомпромиссной странности.
— Даша, — сказал он, и его голос прозвучал как-то по-новому. Без обычной иронии или философского пафоса. Просто. Честно. — У меня нет ничего, что считается ценным в том мире, откуда ты пришла. Нет стабильной работы, нет планов на пенсию, нет даже нормальной машины. У меня есть только этот безумный способ видеть мир и бесконечное желание преобразовывать его. И ты… ты за эти полтора года не сбежала. Ты не просто вытерпела. Ты стала частью этого преобразования. Ты — мой самый главный и самый удачный проект. И мой самый верный соавтор.
Он сделал паузу, словно собираясь с духом. Ветер выл, трубы гудели.
— Я не буду спрашивать «выходи за меня», — продолжал он. — Потому что брак — это часто просто бумажка, клетка для чувств. Я спрашиваю другое. Давай продолжим этот хаос вместе? Навсегда? Давай и дальше врезаться в искусство, спасать кактусы, строить тишину в подвалах и подниматься на крыши, чтобы слушать пульс мира? Давай будем друг для друга тем самым убежищем и той самой авантюрой одновременно? До самого конца, какой бы он ни был.
И он опустил руку в карман куртки. Когда он разжал ладонь, на ней лежало не кольцо в традиционном понимании. Это был винтик. Старый, небольшой, из чёрного металла, с потёртой, но чёткой резьбой. На него была аккуратно напаяна тонкая полоска латуни, образующая нечто вроде оправы, а внутри этой оправы, как драгоценный камень, был впаян… осколок стекла. Того самого, от разбитой фары моего «Форда». Он отшлифовал его так, что он стал похож на маленький, тусклый бриллиант, в котором отражались городские огни.
— Это винтик от основания той инсталляции, в которую ты врезалась, — сказал он, и голос его дрогнул. — А это — стекло от твоей фары. Начало всего. Самый первый акт нашего сотворчества. Самая первая точка столкновения, из которой родилась вся наша вселенная. Я не могу подарить тебе алмаз. Но я могу подарить тебе наше начало, обрамлённое в металл, который скреплял то, что нас свело. Носи это, если захочешь. Как знак. Знак того, что ты согласна на вечный хаос со мной.
Я смотрела на это «кольцо». На этот грубый, безумный, самый искренний в мире кусок металла и стекла. И на глазах проступили слёзы.
Не от разочарования. От переполнения.
От понимания, что это — самый «арсениевский» поступок из всех возможных. Он не пошёл в ювелирный. Он пошёл к своим старым работам, открутил часть нашей истории, вправил в неё другую часть и создал новый артефакт. Артефакт нашей любви.
Я не могла вымолвить ни слова. Я просто кивнула, заливаясь слезами. И протянула ему дрожащую руку.
Он осторожно, почти с благоговением, надел винтик на безымянный палец моей правой руки. Он был холодным и шершавым. И идеально подошёл.
— На левой руке носят обручальные кольца, — прошептал он. — А правая — рука действия, созидания. Пусть оно будет здесь. Чтобы ты всегда помнила, что наша связь — это не ярлык, а работа. Самая важная работа в нашей жизни.
И он поцеловал меня.
Поцелуй был солёным от слёз и холодным от ветра, но изнутри нас обоих прорывалось такое тепло, что, казалось, мы могли бы растопить весь лёд на этой крыше.
Мы просидели там ещё час, молча, обнявшись, слушая гул ТЭЦ и наблюдая, как город внизу постепенно затихает, переходя в ночной, полусонный режим. А на моей руке поблёскивало странное, уродливое, но прекрасное кольцо, которое весило больше любого бриллианта.
Спускаться было страшнее, чем подниматься. Но я шла, цепляясь за него, и чувствовала на пальце твёрдый, неопровержимый факт: мы обручены. Не с миром, а друг с другом.
Мысли утром, когда я, уже дома, разглядывала при свете дня своё «кольцо»:
«Он сделал предложение на крыше электростанции. Подарил мне винтик и осколок стекла. И спросил не «выйдешь ли ты за меня», а «давай продолжим этот хаос». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что я не хочу никакого другого предложения. Я не хочу обычного брака. Я хочу продолжения этого безумного, трудного, прекрасного путешествия с этим человеком, который умеет видеть душу в кактусе и пульс города — в гуле турбин. И это кольцо… оно самое дорогое, что у меня есть. Потому что это не просто украшение. Это реликвия. Свидетельство того, что даже самое нелепое, случайное столкновение может стать началом вечности. И теперь этот винтик давит на палец, напоминая: наша любовь — это не лёгкий бриз. Это мощный, неостановимый поток. И я — его часть. Навсегда».
Так мы поженились. Нет, не официально. Пока что. Но мы заключили главный договор — договор о совместном хаосе. И скрепили его не подписью и печатью, а старым винтиком и осколком разбитого стекла. Что может быть надёжнее?