«Есть в аду особый круг — для пар, которые хотят проверить свои отношения на прочность. Он называется «Сборка мебели ИКЕА». Но мой личный ад начался раньше — в тот момент, когда мы переступили порог этого жёлто-синего храма консьюмеризма, и я увидела, как у моего парня дергается глаз, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, будто он вошёл не в магазин, а в логово минотавра».
Мысль эта оформилась мгновенно, как только массивные стеклянные двери закрылись за нами, отсекая внешний мир и погружая в знакомый, тошнотворно-сладкий запах шведских фрикаделек, древесной пыли и массовой надежды на «новую жизнь».
Нам был нужен комод.
Простой, вместительный, недорогой комод для моей квартиры, чтобы наконец-то разложить по полочкам разросшийся гардероб и артефакты нашего совместного безумия.
Для меня это была рутинная, почти медитативная задача: выбрать по каталогу, приехать, купить, собрать. Для Арсения, как выяснилось, это стало миссией по выживанию в «систематизированном кошмаре капиталистического быта».
— Сосредоточься, — сказала я, взяв его за руку, когда мы стояли перед гигантской вывеской с маршрутом. — Нам нужен отдел «Спальни». Комод «Мальм» или «Хемнес». Берём, платим, уезжаем. Никакой философии.
— Философия здесь в каждом гвозде, — мрачно ответил он, озираясь по сторонам. — Посмотри на это. Предсказуемые потоки человеческих единиц, направляемые стрелками на полу. Стандартизированные «жизненные ситуации» на витринах. Всё продумано, чтобы подавить волю, усыпить индивидуальность и заставить купить ненужный подсвечник в виде лосика. Это лаборатория по производству однородного счастья.
— Арсений, пожалуйста, — взмолилась я, таща его за собой на эскалатор. — Просто комод.
Но он уже не мог «просто». Каждая витрина вызывала у него приступ аналитической ярости. Он останавливался у стенда с диванами, тыкал пальцем в этикетку: «Видишь? «Эктерий». Они даже имя дали бездушному предмету, чтобы ты эмоционально привязался! Это манипуляция!».
Он смотрел на семьи с довольными лицами, катящие переполненные тележки, и шептал: «Стадный инстинкт, подкреплённый запахом корицы из булочной… Гениально и чудовищно».
К отделу «Спальни» мы добрались, как по минному полю.
Я уже выбрала простой, четырёхъярусный комод из светлого дерева «Хемнес». Он стоял в разобранном виде в своей плоской, запечатанной в пластик и картон, упаковке. Выглядел невинно.
— Этот, — сказала я решительно. — Берём и идём на кассу.
Арсений подошёл к коробке, потрогал её, как врач, ощупывающий пациента.
— Мёртвое дерево, спрессованное в плиты. Душа выдавлена, осталась лишь форма. Но… — он присмотрелся, — в форме есть потенциал. Можно вдохнуть жизнь.
— Не надо вдыхать! Надо собрать по инструкции и поставить у стены!
Мы погрузили тяжёлую, неуклюжую коробку на тележку (что было отдельным квестом, ибо Арсений настаивал везти её не горизонтально, а вертикально, «чтобы сохранить вертикальную энергетику древесных волокон»).
На кассе он долго спорил с кассиршей о экологичности пластиковых пакетов для мелких деталей, но в итоге сдался, пробормотав: «Ладно, приспособим их потом для чего-нибудь».
Дома, в центре моей гостиной, коробка заняла почётное место. Арсений вскрыл её с церемониальностью археолога. Он не вытряхивал детали, а аккуратно, одну за другой, извлекал их, раскладывая на полу по какому-то только ему понятному принципу: не по размеру, а, видимо, по «вибрации».
— Вот, — сказал он, поднимая шестигранный ключ «Аллен», идущий в комплекте. — Символ всей системы. Универсальный инструмент рабства. Им затягивают узы, сковывающие дух творчества.
— Им собирают мебель, — устало поправила я, уже листая инструкцию. — Смотри, шаг первый: соединяем боковые панели А и Б с помощью шурупов В.
— Почему А и Б? — возмутился Арсений, хватая боковины. — Это не буковки! Это… стороны света! Эта — восточная, она должна встречать солнце. А эта — западная, она более суровая, ей нужна дополнительная поддержка. И соединять их нужно не просто шурупами, а с учётом этого!
И понеслось. Он отказался смотреть на инструкцию. «Инструкция — это диктат, — заявил он. — Мы должны почувствовать, как хочет собраться сам комод. Уловить его внутреннюю логику».
Первый час был относительно спокойным.
Он что-то бормотал, прикладывая детали друг к другу, сверялся с каким-то самодельным уровнем духа (обычной ниткой с грузиком, но он называл её «индикатором земного притяжения»).
Но потом начались проблемы.
Шурупы, которые он закручивал, следуя «энергетическим потокам», не совпадали с отверстиями. Панели перекашивались. Я сидела на диване, сжимая в руках бумажную инструкцию, и чувствовала, как нарастает пульсирующая головная боль.
— Арсений, тут нарисовано, что нужно сначала собрать каркас, а потом вставлять направляющие для ящиков!
— Неправильно! — он был уже потный, с перемазанными в древесной пыли руками. — Ящики — это душа комода. Они должны быть установлены первыми, чтобы задать внутренний ритм всей конструкции!
Он попытался вставить ящик в несобранный до конца каркас. Раздался треск. Пластиковая направляющая лопнула.
— Чёрт! — выругался он впервые за всё наше знакомство. — Сопротивляется! Дерево боится нового!
— Оно не боится! Оно просто не может быть собрано в таком порядке! — не выдержала я, вскакивая. — Дай сюда инструкцию!
— Нет! — он заслонил собой полуразваленную конструкцию. — Мы не сдадимся! Это испытание! Битва между духом творчества и тупой схемой!
Второй час превратился в фарс.
Комод, собранный «по внутренней энергии», напоминал Пизанскую башню, скреплённую надеждой и парой криво закрученных шурупов. Он шатался от малейшего прикосновения. Ящики не выдвигались, а застревали под углом в 45 градусов.
Арсений, с лицом, искажённым творческим мучением, пытался «усилить энергетические узлы», обматывая соединения скотчем и верёвкой. Это выглядело так жалко и так безнадёжно, что мне вдруг захотелось плакать. Не от злости, а от бессилия. Я хотела обычный комод. Обычную бытовую вещь. А он превратил это в поле битвы за душу спрессованной древесины.
— Всё, — сказала я тихо, когда он попытался «уравновесить» конструкцию, подложив под одну ногу том стихов Мандельштама. — Хватит. Мы разбираем это и собираем заново. По инструкции. Или я сейчас выброшу всё это в окно, а тебя вместе с ним.
Он замер. Посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря: обида гения, чьё видение не оценили, и холодное, рациональное понимание того, что я права. Он тяжело дышал, потом резко выдохнул и сел на пол среди хаоса из дерева, верёвок и пластика.
— Ладно, — сдался он, и в его голосе прозвучала невиданная усталость. — Покажи свою… схему.
Мы разобрали его творение. Это заняло ещё час.
Потом, сжав зубы, мы начали собирать всё по инструкции. Я читала шаги, он, скрепя сердце, выполнял. Это было мучительно. Каждый щелчок пластиковой направляющей в паз, каждый правильно закрученный шуруп давались ему, как пощёчина его мировоззрению. Но комод рос. Ровный, устойчивый, симметричный. Простой и скучный.
И вот он был готов. Последний шуруповёрт (да, мы купили шуруповёрт, ибо шестигранный ключ Арсений к тому моменту уже зашвырнул в дальний угол) закрутил последнюю ручку. Мы отступили. Комод «Хемнес» стоял у стены. Идеальный. Бездушный. Как все комоды в мире.
Арсений смотрел на него, и на его лице было выражение глубочайшего поражения.
— Ну вот, — сказал он пусто. — Победа системы. Ещё один кирпичик в стене.
— Он стоит ровно, — сказала я. — Ящики выдвигаются.
— Да, — согласился он. — Функционал достигнут. Душа убита.
Он повернулся, чтобы уйти. И тут его взгляд упал на обрезки — те самые куски древесно-стружечной плиты, оставшиеся после сборки, на кучу верёвок и скотча, на сломанную пластиковую направляющую. Он замер. Потом медленно обернулся и посмотрел на комод. На его гладкие, ровные поверхности. На стандартные ручки. И что-то в его взгляде изменилось.
— Стой, — сказал он. — Это ещё не конец.
— Арсений, нет…
— ДА! — в его голосе снова зазвучала энергия. — Система сделала свою работу. Создала форму. Теперь — наша очередь. Мы дадим ему душу. Его уникальную душу.
Он схватил обрезки плиты, верёвки, сломанную деталь, взял свой набор красок и кистей. И начал… не ломать, а дополнять.
Он не стал переделывать конструкцию. Он взял и превратил скучный комод в арт-объект. На боковинах, из обрезков и верёвок, он выложил абстрактное древо жизни, покрасив его в серебристый и тёмно-зелёный. На фасады ящиков, используя технику декупажа и кусочки той самой сломанной пластиковой направляющей, он нанёс причудливые узоры, похожие на карты звёздного неба или схемы энергетических потоков. Стандартные ручки он обмотал разноцветными нитками, превратив в маленькие, пёстрые коконы.
Он работал быстро, вдохновенно, уже не борясь с комодом, а сотрудничая с ним. Я смотрела, затаив дыхание. Из безликой массы рождалась красота. Наш комод. Узнаваемый «Хемнес», но преображённый. Он не был похож ни на один комод в мире. Он был нашим. В его дизайне читались и наши капустные фрески, и линии силы земли, и даже что-то от бумажных журавликов.
Когда он закончил, было уже глубоко за полночь. Мы стояли и смотрели на произведение. Это было удивительно. Комод функционален. Ящики выдвигались бесшумно. И при этом он был прекрасен.
Неправилен, уникален, жив.
— Вот, — выдохнул Арсений, вытирая краску со лба. — Теперь у него есть история. Шрам от битвы (сломанная деталь, вмонтированная в фасад), память о сопротивлении (верёвки) и наше совместное намерение (узоры). Он прошёл через ад стандартизации и возродился, как феникс. Теперь он не просто хранит вещи. Он хранит память об этом дне.
Я подошла, обняла его, запачканного краской и уставшего, но сияющего.
— Прости, что кричала, — прошептала я.
— Прости, что не услышал сразу, — ответил он. — Ты была права насчёт инструкции. Иногда нужно принять правила системы, чтобы потом… взорвать их изнутри красотой.
Мысли утром, когда первые лучи солнца упали на преображённый комод, и он отбросил на стену причудливую тень:
«У нас теперь есть комод. Возможно, единственный в мире комод с абстрактным генеалогическим древом на боку и звёздной картой на ящиках. На его сборку ушло семь часов, три нервных срыва и одна сломанная деталь. Но он наш. Он прошел через огонь, воду и медные трубы Арсеньевого безумия и вышел с другой стороны — не сломанным, а преображённым. И теперь, открывая ящик, чтобы взять носки, я вижу не просто кусок мебели. Я вижу памятник нашему компромиссу. Его готовности впустить в свой мир хоть немного порядка. И моей готовности допустить в этот порядок — хаос красоты. И кажется, это и есть идеальный союз. Когда инструкция по сборке жизни пишется на ходу, двумя авторами, шестигранным ключом и банкой серебряной краски».
Так мы прошли испытание ИКЕА. Не разрушив отношения, а создав из конфликта нечто новое. И теперь у нас есть самое красивое хранилище для носков, какое только можно представить.