«Если бы мне раньше сказали, что я буду лежать с температурой под сорок, в бреду, и молиться на тысячу бумажных птиц, которые заполнили мою квартиру так плотно, что не видно потолка, я бы отправила человека в психушку. Теперь же я знаю: магия существует. Она пахнет клеем и крафт-бумагой, а её жрец спит под диваном, держа в руке последнего, тысячного журавлика».
Эта мысль пришла ко мне утром пятого дня болезни, когда я впервые за долгое время открыла глаза без ощущения, что череп вот-вот расколется пополам.
А началось всё банально и подло. Осенняя слякоть, сквозняк в офисе, усталость после всех нервотрёпок — и вот я, Даша, свалилась с чем-то средним между гриппом и адской простудой. Температура 39.2, горло, будто по нему наждаком прошлись, ломота во всех костях и абсолютная, животная беспомощность.
Я позвонила Арсению, еле выговаривая слова:
— Кажется, умираю. Не подходи, зараЗЮ.
— Не говори ерунды, — послышался его спокойный голос. — Я через час буду. Сиди и не двигайся.
Он приехал не с цветами и не с апельсинами. Он приехал с двумя огромными рулонами плотной крафт-бумаги, пачкой разноцветной бумаги для скрапбукинга, ножницами, клеем и непонятным сосредоточенным видом.
— Я погуглил симптомы, — заявил он, снимая куртку. — Вирусная инфекция. Медицина борется с последствиями. Но нужно устранить причину.
— Причину? — прохрипела я с дивана, укутанная в три одеяла. — Причина — вирус. Его только иммунитет и таблетки.
— Нет, — он покачал головой, уже раскатывая бумагу на полу моей гостиной. — Причина — это дисбаланс. Ослабление энергетической оболочки. В ослабленное тело вселяются духи болезни. Их нужно выгнать. А для этого нужно создать поле такой интенсивной, позитивной, целебной энергии, чтобы им стало некомфортно.
Я смотрела на него, и мне даже в бреду стало страшно. Я ждала чеснока, имбиря или, на худой конец, гомеопатических шариков. Но бумага…
— Что ты собрался делать?
— Оригами, — ответил он просто, как если бы речь шла о покраске стен. — Журавлики. Цуру. Японская легенда: тысяча бумажных журавликов исполняет желание. А желание может быть любым. В том числе — изгнание духов болезни и восстановление гармонии. Физика процесса проста: мы создаём тысячу объектов, заряженных одним намерением — твоим выздоровлением. Концентрация намерения материализуется.
Он сел на пол, скрестив ноги, взял квадратный лист бумаги и с хирургической точностью начал его сгибать. Его большие, всегда немного неуклюжие в быту пальцы, превратились в инструменты ювелира. Он не смотрел на схему. Он делал это на автомате, быстро, почти машинально. Через минуту в его ладони оказался изящный, острокрылый журавлик.
— Первый, — сказал он и поставил его на журнальный столик рядом со мной. — Страж у изголовья.
Потом начался конвейер.
Он складывал журавликов одного за другим. Синих, красных, зелёных, в горошек, в полоску, из простой крафт-бумаги. Он складывал их в состоянии, близком к трансу. Его лицо было спокойным и невероятно сосредоточенным. Каждого нового журавлика он ненадолго зажимал в ладонях, закрывал глаза, что-то шептал, а потом относил в определённое место.
К вечеру первого дня моя квартира начала превращаться в сюрреалистический лес.
Журавлики стояли на полках, висели на нитках, были приклеены к стенам, сидели на спинке дивана, на телевизоре, на холодильнике. Их было уже несколько десятков. Я лежала и в полубреду наблюдала за этим шелестом бумаги, за монотонным, убаюкивающим шуршанием.
Арсений принёс мне тарелку куриного бульона (он всё-таки сварил его, хотя и бормотал, что «это лишь физическая поддержка материи»), поставил рядом воду и жаропонижающее.
— Пей, это химический костыль, — сказал он без осуждения. — Пока я строю мост к твоему здоровью.
Ночью мне стало хуже. Температура подскочила, начался жуткий озноб. Я стонала, ворочалась. Арсений, который устроился спать на полу рядом, встал, приложил ко лбу холодное полотенце.
— Держись, — сказал он. — Я уже на трёхсотом. Нужно ускориться.
Он включил настольную лампу и продолжил работу.
При тусклом свете, под мои тяжёлые стоны, его гигантская тень колыхалась на стене, усеянной бумажными птицами. Звук складываемой бумаги, ровное дыхание, изредка прерываемое его шёпотом: «…и пусть каждый сгиб будет барьером для хвори…» — всё это сплеталось в странный, гипнотический ритуал.
В каком-то кошмарном сне мне казалось, что я — принцесса в бумажном замке, а мой рыцарь сражается с невидимым драконом, складывая заклинания из листов.
На второй день журавликов стало уже несколько сотен. Они занимали всё свободное пространство. Висели гирляндами над моей головой, стояли шеренгами на полу, качались на люстре.
Арсений практически не спал. Глаза у него были красные от усталости, пальцы в порезах от бумаги, но он не останавливался. Он принёс Тень (собаку) и посадил её рядом со мной. Тень улеглась возле моих ног, а Арсений сказал: «Живое тепло — тоже часть поля».
К вечеру второго дня я, сквозь пелену жара, вдруг заметила, что журавлики… не просто стоят. Они образуют узоры. Концентрические круги на полу. Спирали на стенах. Над моим диваном они свисали в форме некоего купола.
Это была инсталляция. Грандиозная, безумная, созданная ради одной цели.
— Ты… ты спал? — хрипло спросила я.
— Нет времени, — ответил он, не отрываясь от очередного листа. — Намерение должно быть непрерывным. Разрыв потока ослабит поле.
На третий день произошло чудо.
Не то чтобы температура вдруг упала. Но прорвало нос. И в горле стало меньше резать. Я смогла выпить чаю без стонов. И главное — изменилось ощущение. Раньше болезнь была тяжёлым, враждебным существом, которое оккупировало моё тело. Теперь же, лежа в этом бумажном храме, под мягким шуршанием сотен крыльев, я чувствовала… защиту. Абсурдную, нелепую, но осязаемую. Как будто эти хрупкие бумажные птицы действительно стали живым щитом.
Арсений, увидев, что я проснулась и смотрю на него более осознанно, улыбнулся. Улыбка была уставшей, но светлой.
— Чувствуешь? Духам становится тесно. Они отступают.
К ночи третьего дня он закончил. Он сложил последнего, тысячного журавлика. Это был самый большой, из листа золотистой бумаги.
Он медленно поднялся с пола (онемевшими ногами, я слышала, как хрустят его суставы), подошёл ко мне и повесил этого золотого журавлика прямо над моей головой, на центральной нити купола.
— Тысяча, — выдохнул он. — Поле замкнулось.
И после этого он, не сказав больше ни слова, заполз под диван (на полу уже не было свободного места) и практически моментально уснул, проспав пятнадцать часов кряду.
А на утро я проснулась другой.
Температура была 37.2. Слабость — да, ещё колоссальная. Но острая фаза прошла. Я лежала и смотрела на бумажное царство. Утреннее солнце пробивалось сквозь шторы и играло в сотнях разноцветных крыльев, отбрасывая на стены и потолок причудливые блики. Это было самое красивое, самое невероятное зрелище в моей жизни. Каждый журавлик был идеален. Каждый — часть гигантского заклинания, которое сработало.
Я осторожно сползла с дивана (Тень недовольно мотнула головой) и на четвереньках, как малый ребенок, поползла по квартире. Я трогала бумажные крылья, смотрела в стеклянные бусины-глазки, которые он, оказывается, тоже приклеил некоторым. Всё было продумано. Всё — с любовью.
С безумной, титанической, дотошной любовью.
Когда Арсений проснулся, я сидела на кухне и пила чай. Он вылез из-под дивана, весь мятый, с бумажными обрезками в волосах, и молча посмотрел на меня.
— Спасибо, — сказала я. И этих слов было мало. Настолько мало, что я чувствовала себя неуютно.
— Сработало? — спросил он просто, как инженер, проверяющий расчёты.
— Сработало, — кивнула я. — Я не знаю как, но сработало. Может, это плацебо. Может, это твоё намерение. А может, и правда, духи болезни не вынесли такой красоты и сбежали.
Он подошёл, ощупал мой лоб (руки были холодные и шершавые от бумаги), удовлетворённо кивнул.
— Отлично. Значит, метод эффективен. Теперь их нужно правильно утилизировать. Сжечь нельзя — это символы здоровья, их энергия останется здесь. Мы их… отпустим.
— Как?
— На улицу. Ветер разнесёт. Они станут частью мира, унося с собой остатки болезни.
И мы так и сделали.
Через день, когда я окрепла, мы открыли все окна. Взяли гирлянды и стайки журавликов и стали выпускать их в октябрьский ветер.
Бумажные птицы вылетали из окон и кружились в сером небе, уносимые потоками воздуха. Люди внизу останавливались, показывали пальцами, смеялись. А мы стояли, обнявшись, и смотрели, как наше бумажное заклинание растворяется в городе, выполнив свою миссию.
Мысли позже, когда в квартире снова стало пусто и обыденно:
«Он победил мою болезнь оригами. Он не спал трое суток, складывая тысячу бумажных птиц, потому что где-то вычитал, что это поможет. И это помогло. Не важно, сработала ли японская магия, сила плацебо или просто знание, что кто-то готов ради тебя свернуть горы… или тысячу журавликов. Важно, что он не просто сидел у моей постели. Он воевал. Сражался с невидимым врагом доступными ему методами — через символы, намерение и безумное, дотошное творчество. И победил. И теперь я знаю: если со мной что-то случится, этот псих не будет звонить в скорую (он позвонит, но это не главное). Он объявит мобилизацию всему своему миру, всем своим странным верованиям и умениям, и будет биться за меня до конца. Даже если для этого придется сложить из бумаги целую вселенную. И в этой мысли — больше безопасности, чем в любой страховке».
Так простая простуда стала самым ярким доказательством его любви. Нежной, самоотверженной и сложенной, буквально, по всем правилам древнего японского искусства.