Я тогда ещё верила, что главное — правильно накраситься.
Наш город блестел, как витрина моего магазина. Для тех, кто наверху, всё было из стекла и света: гладкие фасады, подсветка, огромные экраны на домах, где без конца крутились улыбающиеся лица. А для таких, как я, были задворки, подъезды с отсыревшей плиткой и объявление на каждом углу: «Социальные билеты. Добровольное размещение в Домах Смиренных». Добровольное… только никто особо не рассказывал, что обратно оттуда почти не возвращаются.
Нас называли «избыточными». Те, кто не приносит городу выгоды. Старики, больные, те, у кого нет нужной внешности и нужных навыков. Красота стала такой же профессией, как кассир, только оплачиваемой во много раз лучше. Если ты красив, моложав, умеешь себя подать — тебе улыбается система распознавания лиц и открывает двери. Если нет — она просто не видит тебя.
Мне было всего двадцать, я работала кассиром в супермаркете элитного квартала. Там даже овощи выглядели богаче меня: блестящие, без пятен. Я жила в коммуналке с матерью. У неё болели ноги, она почти не выходила из комнаты. Вечером в нашей кухне пахло дешевым супом и лекарствами, а стены были исписаны старыми трещинами, как морщинами. Я мыла за всеми посуду и думала о тех, кто в это время ведёт прямые трансляции с крыши небоскрёбов.
Моё единственное окно в этот мир — телефон в рассрочку. Я выпрашивала каждую копейку на него, убеждала мать, что без него никуда. Вечерами я фотографировала себя у маленького зеркала в коридоре, ставила фильтры, выравнивала кожу, увеличивала глаза. На моей страничке в сети жила другая девушка: чуть более стройная, с более гладким лицом, чем у меня в реальности.
В тот день в магазин пришла она. Та, на которую я тайком была подписана. Сетевая красавица, у которой под каждым видео сотни восторженных заметок. Она шла вдоль витрин, за ней — парень с палкой-держателем для телефона, камера была обращена к её лицу. Она говорила звонким голосом о скидках, о правильном уходе за кожей. Народ в зале делал вид, что просто выбирает товар, но все краешком глаза ловили её отражение.
Когда она подошла к моей кассе, сердце у меня застучало так, будто сейчас выпрыгнет на ленту вместе с её дорогой косметикой. Я пробивала штрихкоды, стараясь не смотреть ей в глаза. Парень повернул камеру, и на экране телефона мелькнуло моё лицо, уставшее, без макияжа, в мятой форме с логотипом магазина.
— Вот, посмотрите, какие милые девочки работают, — сказала она легко. — Но, конечно, кожу нужно беречь с юности…
Потом рабочий день просто дотянулся до вечера, как резина. Уже дома, зажав телефон в руке, я открыла запись прямой трансляции. Под ней бегали сотни комментариев. Я почти пролистала, и вдруг взгляд зацепился:
«Кассирша страшненькая, но кожу бы ей подправить — и ничего».
«Да, глаза интересные. Чуть-чуть вложиться — и человек заиграет».
У меня всё внутри оборвалось. Страшненькая. И… «вложиться». Как будто меня оценили, как неудачную покупку, но с возможностью обмена. Я смотрела на своё отражение в чёрном экране и думала: а что, если и правда? Если чуть-чуть изменить лицо — и я стану той, другой, с моей странички?
На следующий день на перерыве Ира, моя напарница, хлопнула по столу пластиковым контейнером с котлетами и вдруг сказала:
— Видела вчерашнюю трансляцию? Тебя там обсуждали.
Я кивнула, не поднимая глаз.
— Слушай, — она наклонилась ближе, пахло жареным луком и дешёвыми духами, — если хочешь, могу подсказать одно место. Там делают полное преображение. Не вот это вот из наших ларьков, а серьёзно. Уколы, макияж, причёска, ещё платье дадут. На вечер можешь стать вообще другой.
— Мне не по карману, — сразу сказала я, хотя даже не знала цены.
— Дорого, да, — Ира пожала плечом, — зато работает. Я там губы делала. Видела, как у меня теперь?
Я посмотрела. И вправду, её губы стали пухлее, ровнее, чем пару месяцев назад.
После смены она повела меня во двор за элитным кварталом, в старый дом, где штукатурка осыпалась хлопьями. Подъезд встретил затхлой сыростью и тонким запахом дешёвого освежителя воздуха. На третьем этаже Ира постучала в дверь без таблички. Нам открыла женщина с гладким, чуть натянутым лицом и без возраста. Внутри всё было чисто, белые стены, яркая лампа над креслом, столик с аккуратными рядами шприцев, баночек, палеток.
— Для первой встречи можем просто накрасить и дать платье, — сказала она, оценивающе глядя на меня. — Посмотришь на себя, решишь, надо ли дальше.
Когда на меня натянули чужое, тяжёлое от ткани платье цвета вина и нанесли макияж, я не узнала себя. В зеркале стояла девушка с ровной кожей, длинными ресницами и чёткими скулами. Но я видела, как этот образ держится на тонкой нитке: чужое платье, чужая помада, чужие руки визажиста. Стоило всё это снять — и я снова растворюсь в серой массе.
— На такую можно и подписчиков собрать, — улыбнулась женщина. — Только нужно вложиться по-настоящему.
Слово «вложиться» звучало уже вторую ночь подряд, как приговор и обещание одновременно.
Вечером, почти перед закрытием магазина, ко мне подошёл мужчина в дорогом пальто. Купил немного — шоколад, бутылку минеральной воды, упаковку дорогого сыра. Я пробила, выдала сдачу. Он убрал часть купюр в кошелёк, потом зазвонил его телефон, он отвлёкся, что-то горячо стал объяснять, забрал пакет и вышел, оставив на прилавке толстую пачку сдачи.
Я смотрела на неё, как заворожённая. В зале никого, только гул холодильников и пикающие сканеры на соседних кассах. Можно крикнуть, выбежать за ним. Можно положить деньги в кассу, как положено. А можно… можно один раз взять. Не навсегда. Одолжить у судьбы.
«Если я изменюсь, найду нормальную работу, — шептала я себе, — отдам всё до копейки. Это просто шаг. Разгон».
Рука дрожала, когда я убирала купюры под кассовый лоток, в свою сумку. Когда вечером шла домой, деньги жгли бок, будто у меня под курткой спрятан чужой огонь.
На следующий день я записалась в тот салон. Женщина на том конце провода спокойно перечисляла:
— Инъекции для выравнивания кожи, профессиональный макияж, причёска, аренда платья, сопровождающий фотограф, проход на закрытую вечеринку наверху одного небоскрёба. Там будут самые известные лица сети. Цена…
Когда она назвала сумму, я поняла, что одной «одолженной» сдачи не хватит.
Дальше всё как будто разделилось на две жизни. В одной я стояла за кассой и улыбалась, а в другой — по ночам, сверяясь с инструкциями в служебном планшете, оформляла фиктивные возвраты. Выбивала чек, как будто покупатель вернул товар, а наличные тихо убирала к себе, подделывая подписи. Каждый такой шаг сопровождался липким потом на спине, пересохшим ртом и странным, сладковатым чувством власти. Я всегда смотрела на купюры через стекло витрин. Теперь стекло, казалось, треснуло.
Дома мать быстро заметила перемены. Новая помада на моих губах, аккуратная блузка вместо старой растянутой майки.
— Варя, — она села на стул, утирая руки о фартук, — откуда это? Ты же говорила, что вам урезали часы.
— Премию дали, — выдохнула я первое, что пришло в голову. — За хорошую работу. У нас конкурс был.
Она посмотрела долго, чуть прищурившись, но промолчала. Я отвернулась к окну, потому что глаза предательски наполнились слезами. В этот момент телефон пискнул. Уведомление: напоминание о платеже по рассрочке за телефон. Сумма больше, чем у меня оставалось в кошельке. Следом второе сообщение из служебного приложения магазина: через неделю будет большая проверка, устанавливают новые камеры с распознаванием лиц и отслеживанием действий кассиров.
Меня пробрала дрожь. Я представила, как холодный металлический глаз камеры следит за каждым движением моей руки, как система сама считает все расхождения в отчётах. Но тут же перед внутренним взором всплыло моё лицо в том подпольном зеркале, гладкое, сияющее, в дорогом платье. Либо я остаюсь в своей коммуналке, с маминым супом и вечной экономией, либо… либо прорвусь, пока есть шанс.
Я стала воровать ещё. Уже не только на процедуры, но и на дешёвые, но аккуратные платья, сумочку с логотипом известной фирмы, на платный курс по ведению страницы в сети: как говорить, как ставить свет, как подбирать углы. Каждый раз я убеждала себя, что это последняя покупка. Ещё один штрих — и образ станет завершённым, а там жизнь выведет меня сама.
В день вечеринки на крыше я долго смотрела на себя в зеркале салона. Лицо стало как с обложки: ровное, немного чужое. Платье обнимало тело, подчёркивая талию, которую я раньше стеснялась. Только обувь я не смогла заменить: денег на туфли уже не было. Пришлось натянуть свои старые, потертые, с чуть сбившимся каблуком. Я утешала себя тем, что там всё равно никто не станет смотреть вниз.
На крыше небоскрёба ветер пах дорогими духами и жареной едой. Вокруг ходили идеальные люди: ровные зубы, блестящие волосы, безупречные фигуры. Они смеялись, снимали друг друга на телефоны, говорили о просмотрах, новых рекламных предложениях. Я стояла у перил, обхватив бокал с водой, и чувствовала себя самозванкой, которая по ошибке получила приглашение на бал.
Ко мне подошёл один из самых известных лиц сети, я узнала его по ухмылке. Он поднял телефон, включил камеру, начал снимать короткое видео:
— Смотрите, друзья, какая у нас сегодня публика…
Он провёл камерой по окружающим, задел и меня. На секунду в кадре мелькнуло моё лицо — и мои туфли. Камера скользнула сверху вниз, ухватила край платья и нижнюю часть ног. На фоне зеркального пола мои поношенные, потёртые туфли выглядели особенно жалко.
Через несколько минут мой телефон завибрировал. Уведомления посыпались одно за другим. Кто-то вырезал из его видео тот кадр и выложил отдельно. Под ним уже росли комментарии:
«Сверху богиня, снизу рынок».
«Ненастоящая, выдала себя обувью».
«Сколько стоит маска, а сколько — правда?»
Я стояла среди мерцающих огней города и читала это, чувствуя, как краска приливает к лицу под слоем тонального крема. В этот же миг пришло ещё одно сообщение, служебное. От управляющего магазина:
«Варя, система выявила расхождения в твоих отчётах по кассе. Завтра нужно срочно прийти на разбор. Обязательно к утру».
У меня потемнело в глазах. Казалось, пол под ногами качнулся, и я на секунду ухватилась за перила, чтобы не упасть. Ветер принёс обрывок чужого смеха, музыку, хлопанье дверей лифта.
Когда я спускалась с крыши, на выходе меня уже ждали. Двое в строгой форме службы общественного надзора. Серые костюмы, нашивки, холодные глаза.
— Варвара Сергеевна? — уточнил один.
Я кивнула, чувствуя, как где-то под ребрами что-то сжимается в твёрдый камень.
Он протянул мне тонкую пластиковую карточку, гладкую, как стекло. На ней был напечатан квадратный код и подпись: «Социальный билет. Дом Смиренных номер семь».
— Подробности придут вам в электронную почту, — сказал он сухо. — Просим явиться в указанный срок.
Я взяла карточку, не сразу понимая, что это значит. Просто ещё один документ. Ещё одна бумажка в моей жизни. Я ещё думала, что смогу всё объяснить, вернуть деньги, как-нибудь выкрутиться.
Я ещё не знала, что на самом деле получила не повестку, а почти что приговор. Односторонний билет туда, где не важны ни макияж, ни платье, ни число подписчиков.
Меня везли за город в тесной машине с матовыми стёклами. Сиденье пахло чужим потом и дешёвыми освежителями воздуха, от которых сводило виски. За окном мелькали яркие вывески салонов, витрины с манекенами, огромные лица ухоженных людей на плакатах. Потом витрины кончились. Начались серые склады, пустыри, голые деревья, чёрный снег по обочинам.
Когда машина остановилась, я увидела ворота с облупившейся краской и табличкой: «Дом Смиренных номер семь». Над забором — колючая проволока, за забором — длинные корпуса, будто школьные, только окна забраны решётками. Воздух был тяжёлый, с привкусом сырости и столовой капусты.
У меня забрали сумку, телефон, украшения. Выдали серый халат и такую же шапочку. Волосы спрятали под ткань, словно это что‑то непристойное. В душе пахло плесенью и хлоркой, вода текла тонкой ледяной струйкой. Зеркало было мутным, я с трудом различала себя. Без косметики, без платья, в чужой одежде я стала похожа на тех, кого раньше пролистывала в ленте, даже не задерживая взгляд: уставшие лица без имени.
Я пыталась говорить. Говорила много и быстро: что произошла ошибка, что я готова всё вернуть, что мне нужен защитник. Женщина в кабинете, с аккуратным пучком на затылке, слушала рассеянно.
— Ваш социальный билет, — сказала она, постукивая по экрану. — Итог работы расчётной программы. Долг магазину, мелкие хищения, замечания за асоциальное поведение… Индекс вышел за пределы нормы. Для вас определена наилучшая корректирующая мера.
— Я хочу обжаловать, — слова путались, как волосы в ветреный день. — Это несправедливо.
— Обжалование возможно после трёх лет безупречного поведения, — она даже не подняла глаз. — При условии положительной характеристики. Распишитесь.
Ручка дрожала в пальцах. Подписываясь, я вдруг ясно поняла: никого не интересует, что у меня внутри. Здесь важна только строчка в таблице.
В казарме пахло старостью, йодом и дешёвым мылом. Железные кровати стояли вровень, как гробы на складе. Мне досталась верхняя. Подо мной жила ослепшая старуха с тонкими заплетёнными косами.
— Я всю жизнь платила по счетам, — рассказывала она ночами, щупая пальцами край одеяла. — А потом банк поднял взносы, и квартиру забрали. Сказали: сами виноваты. Вот я и сама теперь… нигде.
Через проход сидел на кровати сутулый мужчина лет пятидесяти, с ровной осанкой, будто невидимый галстук всё ещё стягивал ему шею.
— Я управлял деньгами других людей, — сказал он однажды, когда я спросила, как сюда попал. — Пока меня не списали, как ненужную деталь. Здесь все детали одинаковые, видишь?
Он показал на серый халат.
Ещё была женщина с изуродованным лицом. Я узнала её по голосу: раньше она озвучивала рекламу помад, которые я воровала. Её когда‑то снимали крупным планом, а теперь она отворачивалась к стене.
— Там, — она поднимала подбородок куда‑то в сторону города, — ты только пока красивая. Потом тебя выключают, как сломанную лампочку. Никто не видит, как ты падаешь.
Их истории стали для меня зеркалами. В каждом — тот же узор: вера в то, что деньги и внешность защитят от всего.
Через несколько дней меня распределили в швейный цех. Зал гудел, как улей. Швейные машины тарахтели без остановки, из под игл выползали бесконечные полосы серой ткани. Запах утюгов, горелой нитки и влажного хлопка въедался в кожу. Мы шили одинаковые мундиры и грубое бельё для таких же Домов Смиренных по всей стране.
Я когда‑то мечтала шить платья, которые будут показывать с музыкой и вспышками. А теперь мои руки штамповали униформу для унижения. Самое больное было не это. Иногда на склад привозили ящики с хорошими тканями, яркими, мягкими, и коробки с надписями о благотворительной помощи. Мы перебирали их недолго, потом лучшие рулоны куда‑то исчезали. Оставались только обрезки и серый ширпотреб.
Однажды нас везли в городскую больницу на обследование. По пути я увидела на лотке возле рынка шарфы и куртки из той самой ткани, с тем же рисунком. Продавщица бодро кричала про новую марку. Я сжала ладони: кто‑то наживается на нашем труде и на дарах, которые должны были нас согреть. Моё собственное воровство вдруг показалось мелкой, жалкой копией этого спокойного хищения под прикрытием слов о милосердии.
Внутри выросло новое чувство, тяжёлое, как камень. Мне было стыдно не только за украденные купюры и помады, а за то, что я когда‑то верила: блеск оправдывает всё. Что если красиво упаковать жадность, она перестаёт быть грехом.
Я начала шить по ночам из обрезков. Маленькие цветные шарфики, нашивки в форме листьев, мягкие повязки для головы. Прятала их под матрасами, потом раздавала старикам, калекам, тем, у кого взгляд совсем потух. Из остатков косметики, которые иногда попадали в приют в посылках, я собирала по капле, смешивала, делала кому‑то лёгкий румянец, кому‑то подводила глаза.
В общих залах появлялись не просто серые силуэты, а лица. Кто‑то начинал прятать седину под яркой лентой, кто‑то ровнее распрямлял спину в халате с аккуратной нашивкой. Люди тянулись ко мне, советовались, делились последними сухарями. Я сама не заметила, как оказалась в центре этого маленького кружка взаимопомощи.
Зимой в одном из корпусов сломалось отопление. Ветер свистел в щелях, по стенам бежали мокрые пятна. Почти одновременно началась тяжёлая простуда. Люди кашляли так, будто вырывали из себя куски. Руководство решило «изолировать очаг»: больных перевели в тот самый холодный корпус и заперли. Одеяла были сырые, воздух ледяной, стены обледенели изнутри. Несколько человек не пережили даже первую неделю.
В эти дни ко мне подошёл охранник, тот самый, которому я когда‑то вшила тёплую подкладку в форменную куртку. Он мял в руках шапку, избегал моего взгляда.
— Есть способ вывести тебя в город, — шепнул он в тёмном коридоре. — Поддельное распоряжение, будто на работу вне приюта. Один раз. Но ты… потом молчишь. Про всё, что тут. Сможешь начать заново.
У меня внутри всё оборвалось. Я буквально увидела перед собой два пути: дверь во тьму и дверь на свет. Только свет этот был каким‑то липким.
В ту ночь я почти не спала. Я слышала, как за стеной кашляют, зовут по имени, стонут. Я вспоминала себя в салоне, у зеркала, ту самую вечеринку на крыше. И видела ледяной пол в больничной палате, синие руки старика, который делился со мной своим последним яблоком.
Утром я сказала:
— Выведи меня не наружу. В служебный блок. На несколько минут.
Он долго смотрел, потом тяжело выдохнул и кивнул.
Так я попала в комнату с терминалом и шкафчиками сотрудников. Там пахло кофе и духами. Моя рука дрожала, когда я включала компьютер. В одном из шкафчиков я нашла забытый телефон соцработницы. Чужие фотографии, чужие сообщения… и выход в сеть.
Я не знала, как правильно делать такие вещи. Просто нажала кнопку записи и начала говорить. Камера дрожала, когда я шла по холодному коридору. Снимала зал, где на койках, в верхней одежде, под тонкими одеялами лежали люди с синеватыми губами. Рассказывала, как они здесь оказались. Старуха, у которой отняли жильё за долги банку. Бывший банкир, которого списали, как отработанный материал. Женщина с изуродованным лицом, которую раньше показывали в каждом перерыве между передачами, а теперь прячут за стеной.
Я показала склад, где под замком лежали мешки с тёплыми вещами и коробки с надписями о помощи. Сняла стопки отчётов, где значилось, что все довольны, сыты и согреты.
Кто‑то крикнул, что сигнал блокируют. В коридоре раздались тяжёлые шаги. Я успела только выкрикнуть в камеру:
— Это не ошибка системы. Это её смысл. Если вы видите меня — посмотрите вокруг. Сколько ещё таких домов спрятано за красивыми словами?
Дверь распахнулась, охранники ввалились внутрь. Телефон вырвали, кто‑то толкнул меня к стене. В давке один из стариков упал, мы так и не смогли его откачать. Но поздно: запись уже ушла. По глазам тех, кто успел заглянуть в экран, я поняла — нас увидели.
Потом началось странное время. Нас допрашивали, переселяли, снова допрашивали. В город хлынули люди с камерами, журналисты, которые раньше рассказывали про волшебные кремы. Теперь они строили скорбные лица и задавали вопросы о кошмаре Дома Смиренных. Приезжали комиссии, размахивали папками, кого‑то из руководства спешно отстранили, кого‑то увели под конвоем. Но в новостях Дом Смиренных номер семь называли «единичным отклонением». А меня — «заблудшей, но искренне раскаявшейся девушкой».
Однажды меня пригласили в кабинет, где было тепло и мягко. Там сидели люди в дорогих костюмах. Представитель властей, представитель крупного объединения фирм по выпуску косметики. Они говорили гладко, будто читали по бумажке.
— Варвара, вы стали символом, — сказала женщина с безупречным макияжем. — Мы предлагаем вам выйти на свободу досрочно. Стать лицом общенационального начинания «Красота — право каждого». Помочь восстановить доверие к системе социальной помощи. Вы будете рассказывать, как вам помог Дом Смиренных, как вы исправились. У вас будет законная карьера, реклама, свет. Всё, о чём вы мечтали.
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается то самое тяжёлое чувство, знакомое по ночным сменам в швейном цехе. Они снова предлагали мне стать витриной. Приклеить свою улыбку поверх чужой боли. Сказать, что то, что я увидела, — случайная трещина, а не фундамент.
Ночью я снова перебирала свои воспоминания, как старые вещи. Первую украденную купюру. Помаду, которую я купила на неё. Тот кадр с крыши, где мои старые туфли выдали меня миру. Пластиковый билет в Дом Смиренных. Ледяной зал больных. Синее лицо старика на полу.
Утром, на слушаниях, я вышла к столу, за которым сидели те же люди в костюмах, и камеры, и строгие лица. Руки не дрожали.
— Я отказываюсь, — сказала я. — От договора, от рекламных съёмок, от роли украшения. Я не буду говорить, что Дом Смиренных номер семь — случайность. То, что произошло здесь, — закономерность. И если вы хотите, чтобы я и дальше говорила, я буду говорить не о том, какая у вас добрая система, а о том, какие права должны быть у тех, кого вы называете нищими и убогими.
Я перечисляла: право на честный труд, на оплату этого труда, на участие в управлении такими учреждениями. Предложила создавать артели и мастерские, где бывшие обитатели будут сами распоряжаться своим временем и умением. В зале шептались, кто‑то вертел ручку, кто‑то закатывал глаза. Но камеры писали, и отмотать назад уже было нельзя.
В итоге Дом Смиренных номер семь формально «реорганизовали» в центр социальной передышки. Название сменили, вывеску подкрасили. Меня и ещё нескольких сделали членами общественного совета — декоративной, но всё же законной помехой для прежних порядков.
Эпилог моей новой жизни начался с маленькой комнаты на первом этаже бывшего корпуса. Мы вынесли оттуда ржавые койки, покрасили стены в тёплый цвет. Пахло влажной штукатуркой и свежим деревом. Здесь мы открыли мастерскую: шили простую, удобную одежду, собирали наборы недорогой, честной косметики. Часть отдавали тем, кто приходил из других приютов, часть продавали без наценок.
Бывшие узники становились мастерами. Слепая старуха распознавала на ощупь лучшую ткань. Бывший банкир вёл учёт так, чтобы никто больше не оказался «лишней деталью». Женщина с изуродованным лицом учила девочек, как ухаживать за кожей без вреда, и впервые позволила себе смеяться вслух.
Иногда мне приходили тонкие конверты с золотистыми буквами — приглашения на закрытые показы нарядов, где блистал бы кто‑то вроде прежней меня. Я держала одно такое приглашение в руках, чувствовала под пальцами гладкий картон, слышала, как в соседней комнате стучат машинки и кто‑то напевает под нос старую песню.
Я аккуратно разорвала конверт пополам и бросила в корзину. А на стену, над столом, повесила пожелтевший пластиковый социальный билет в Дом Смиренных номер семь. Пусть висит. Как напоминание о цене той жизни, где красота измеряется ярлыками, и о цене новой, где красота — это достоинство, работа и протянутая другому рука.