Я прислонилась к знакомому, поцарапанному косяку, как к стенке ринга. Только вместо удара в гонг — голос свекрови, звонкий, довольный, режущий, как плохо наточенный нож.
— Вот, родные, — звенела она из комнаты, — за свободу моего мальчика надо выпить компота! Освободился, наконец! Теперь заживёт, как человек, без этой… хищницы.
Запахи из зала били в нос: варёная картошка, майонезный салат, запечённое мясо с пригоревшими краями, сладкий запах пирога. На столе шуршали целлофановые конфеты, звякали тарелки, кто‑то стучал ложкой о край. Смешалось всё: праздничная суета, громкий смех и ядовитые словечки, которыми свекровь обильно пересыпала каждую фразу.
Я молчала. Просто стояла в коридоре, вдыхала этот запах праздника моей капитуляции. Точнее, того, что им казалось моей капитуляцией.
Когда‑то я шагнула через этот порог как невеста. Молодая, влюблённая, с нелепым букетом ромашек в руках. Илья сиял, держал меня за талию, а свекровь с натянутой улыбкой вручала нам связку ключей.
— Тут двухкомнатная, — подчеркнула она тогда. — Я её всю жизнь зарабатывала. Но что не сделаешь ради любимого сына. Решила подарить ему. Запомни, — повернулась ко мне, — квартира его. Тебе никто ничего не обещал. Ты сюда как гостья.
Она сказала это почти ласково, но в глазах блеснуло: не забывайся.
Я тогда отмахнулась. Любовь, молодость, простодушие. Как там говорила мама: «Не слушай, люди привыкнут». Не привыкли.
Свекровь годами вела свою тихую войну. Не била в лоб, нет. Она любила шёпот под дверью. Любила, когда я прошла в комнату, тут же уходить на кухню к Илье и вздыхать:
— Ох, сынок, не знаю, как ты с ней живёшь. Я по глазам вижу — она за метры вышла, не за тебя. Гляди, птичка‑то прижилась в гнёздышке.
Иногда я слышала только обрывки:
— …как она на шторы смотрела, на стенку твою…
— …потерпит, потом половину оттяпает…
Я сначала оправдывалась. Подходила к Илье вечером, когда он сидел за столом, гремел вилкой по тарелке.
— Ты же понимаешь, — уговаривала, — мне твоя квартира не нужна. Мы сами заработаем.
Он уставал. От работы, от её вздохов, от моих разговоров.
— Перестаньте вы обе, — морщился он. — Ты обижаешься, мать волнуется. Сколько можно?
Постепенно оправдания выгорели внутри, как пустая банка на костре. Я замолчала. Только свекровь не устала. Она умела ждать. Подтачивала, как вода камень, с каждым годом всё увереннее.
— Видишь, сынок, она уже не так смотрит на тебя, — говорила она, когда думала, что я не слышу. — Всё считает, сколько ей полагается. Не женщина, а калькулятор.
Когда мы подали заявление на развод, он выглядел измученным. А она — помолодевшей. В тот день у неё в глазах загорелся настоящий праздник.
Про «торжество освобождения» я узнала от двоюродной сестры Ильи. Та позвонила тихим, виноватым голосом:
— Слушай, Оля… Ты знаешь, у них сегодня застолье. Тётя Лена говорит, что отпразднуют, что сын от тебя избавился. Она всю родню созвала. Говорит, пусть все видят, как надо с такими разбираться.
Я слушала её и смотрела на аккуратные стопки бумаг на столе. Над ними всё ещё пахло чужими руками, типографской краской и чуть‑чуть кофе — тем, что пил юрист, пока перебирал наши документы.
— Пускай, — ответила я тогда. — Пусть празднует пораньше.
Первый раз к юристу я пришла почти наугад. Маленькая контора на первом этаже старой пятиэтажки: тусклая лампочка, запах старых папок, протёртый до блеска подлокотник кресла. Мужчина лет сорока внимательно смотрел на меня поверх очков.
— Значит, квартира записана на мужа, а до этого была у его матери, — медленно повторил он, перекладывая мои документы. — И свекровь всё время подчёркивала, что это её заслуга?
— Она всем так говорит, — вздохнула я. — Вплоть до соседей.
Он пробежался глазами по договору дарения, потом задержал палец на подписи.
— Интересная история… — пробормотал. — А тут у нас… хм. Видите? Тут… нестыковка. Подпись вашей свекрови раньше вот такая, а тут совсем другая. И дата… любопытная дата.
Я вспоминала, как он собирал в папку копии, как листы шуршали, как карандаш стучал по столу.
— Вам придётся потерпеть, — сказал он тогда. — Я кое‑что проверю. У меня подозрение, что ваша уважаемая родственница в своё время очень постаралась, чтобы квартира оказалась именно у сына. Не всё так просто, как она рассказывает. А раз не всё просто, есть поле для вопроса.
Мы несколько раз встречались, уточняли, добавляли. Он писал, зачеркивал, снова писал. Составлял встречный иск. Я медленно училась не бояться его слов: «оспаривание», «признание сделки недействительной». За каждым сухим выражением вдруг проступала живая, очень земная картина: как свекровь много лет назад решала свою судьбу за чужим столом, подписывая что‑то не совсем честно.
Сейчас, стоя в их коридоре, я чувствовала под пальцами знакомые занозы на косяке и вспоминала, как юрист, наконец, закрыл пухлую папку.
— Всё, — сказал он. — Дальше действуем. Но важно: вы не ругаетесь, не кричите. Вам достаточно быть.
«Достаточно быть», — повторяла я сейчас, слушая голос свекрови.
— Ой, смотрите, кто пришёл, — вдруг взвизгнула она. — А вот и наша хищница явилась! Что, не вышло отжать квартирку у моего сыночка? Не получилось, лапочка? Ну ничего, сегодня попрощаешься как следует. Завтра уже без вещей уходить будешь.
Гости загудели. Кто‑то хихикнул, кто‑то промычал что‑то сочувственное:
— Эх, Илья, держись, бабы такие нынче пошли…
Я почувствовала, как эти слова ложатся на меня ударами. Раз, ещё раз. Как гонг в начале боя. Внутри не было уже ни обиды, ни стыда. Только ровное, почти холодное ожидание.
Я посмотрела на часы. Стрелки медленно ползли. Мне нужно было выдержать сорок минут. Сорок минут её торжества.
Свекровь разливал по стаканам вишнёвый морс.
— Давайте, родные, за то, что наш мальчик спасён, — произнесла она торжественно. — Теперь эту… даму… мы отсюда выпроводим по‑хорошему. А не захочет — по‑другому сделаем. Куда она денется? Ничего за душой.
Илья сидел с поникшими плечами, механически жевал кусок мяса. На нём была та самая рубашка в синюю клетку, которую я когда‑то подарила на наш первый совместный праздник. Синяя клеточка вдруг показалась жалкой и мятой. Он поднял глаза, встретился со мной взглядом через коридор, вздрогнул.
— Мама, хватит, — глухо пробормотал он. — Оля всё равно уже…
— Молчи, — отрезала она. — Тебя всю жизнь мягким делали. Вот и досиделся до такой жизни. Хорошо, что вовремя одумался.
Каждая её колкость, каждое унижение звучали для меня как отсчёт секундомера. Я мысленно ставила галочки. Вот она вспомнила, как я «не так» помыла пол. Вот — как «залезала в тумбочку». Вот — как «пересчитывала его деньги». Она распалялась, щеки налились багровым, блестели от жару и довольства. Родня поддакивала, перебрасывалась репликами, пожёвывала оливье, громко отдувалась.
Где‑то в глубине квартиры тикали часы. Сухо, размеренно. Как будто чужой голос напоминал: подожди. Ещё чуть‑чуть.
Когда в коридоре раздался звонок в дверь, звук прозвенел так ясно, что свекровь даже вздрогнула. В квартире мгновенно стало тише. Кто‑то уронил вилку, она глухо стукнулась о пол.
— Кого ещё принесло? — недовольно буркнула свекровь, поднимаясь. — Все свои уже.
Я отлипла от косяка и шагнула вперёд.
— Я открою, — сказала спокойно.
Ручка двери была прохладной, металлической. За дверью пахло холодным подъездом, мокрой штукатуркой и чем‑то бумажным, как в регистратуре. На площадке стоял незнакомый мужчина в тёмной куртке, под мышкой — пухлая серая папка.
— Ольга Сергеевна? — уточнил он.
— Да, — кивнула я. — Проходите.
Я отступила, пропуская его в коридор. Из комнаты уже тянули шеи, зашуршали стулья. Свекровь вынырнула первой, прижав к себе кухонное полотенце, как знамя.
— Молодой человек, вы кто такой? — холодно спросила она, окидывая его взглядом.
— Я юрист, — спокойно ответил он. — Меня пригласила Ольга Сергеевна. У нас с ней сегодня важный разговор относительно этой квартиры.
Я увидела, как у свекрови дрогнули уголки губ. Только что румяные щёки начали медленно сереть, словно кто‑то вытер краску с её лица влажной тряпкой. В глазах мелькнуло что‑то узнающее, будто она уже когда‑то видела похожую папку. И знала, чем такие папки заканчиваются.
Я сделала ещё один шаг вперёд, выходя из коридорной тени в яркий свет люстры. Впервые за весь вечер я заняла середину комнаты. Все взгляды одновременно обрушились на меня, как прожекторы. И это уже был не её праздник. Это было моё время говорить.
Юрист поставил папку на спинку стула, чуть поклонился собравшимся.
— Прошу прощения, что вмешиваюсь в семейный вечер, — тихо сказал он. — Но разговор действительно не терпит отлагательства. Речь пойдёт о квартире и о предстоящем расторжении брака Ильи Сергеевича и Ольги Сергеевны.
Слово «расторжение» будто щёлкнуло по тарелкам. Кто‑то перестал жевать, у кого‑то в руке зависла ложка с оливье, майонез медленно стекал обратно.
— У нас тут праздник, — свекровь резко выпрямилась, поправляя передник. — А вы, молодой человек, ошиблись дверью. Прошу на выход. Мы сами разберёмся.
Она шагнула к нему, но я опередила, встав между ними.
— Подождите, — сказала я. Голос прозвучал неожиданно спокойно, почти деловым. — Здесь как раз все, кто последние дни так горячо обсуждал мою жизнь, мои мотивы и моё имущество. Думаю, будет честно, если все выслушают и эту часть.
Я обвела взглядом стол. Знакомые лица вдруг стали какими‑то чужими, карикатурными. Тётка Люба с кусочком огурца в уголке рта. Двоюродный брат Федя, с застывшей ухмылкой. Свекровь, с полотенцем, сжатым в кулак так, что побелели костяшки.
Юрист кивнул мне, как напарнику.
— Если вы не возражаете, — обратился он уже к свекрови, — я вкратце изложу суть. А потом отвечу на вопросы.
— Я возражаю! — почти выкрикнула она. — Это моя квартира!
Он поднял глаза к люстре, будто собираясь с терпением.
— В том‑то и дело, что уже не ваша, — спокойно произнёс он. — Позвольте.
Он раскрыл папку. Хрустнула пружина скоросшивателя, запахло свежей типографской краской и чем‑то сухим, бумажным. На верхнем листе — знакомые мне строки, печать, подпись.
— Здесь, — юрист провёл пальцем, — новый договор дарения. В соответствии с ним Илья Сергеевич, ваш сын, добровольно передал права собственности на данную квартиру своей супруге, Ольге Сергеевне. Договор подписан задолго до подачи заявления о расторжении брака. Зарегистрирован в установленном порядке.
Свекровь будто пошатнулась. Стул за её спиной тихо заскрипел.
— Этого не может быть, — выдохнула она. — Он не имел права… Я не позволяла…
Юрист слегка вскинул брови.
— Прошу заметить, — мягко сказал он, — это его личная собственность. Имеет полное право распорядиться ею по своему усмотрению. Тем более с учётом того, что…
Он достал следующий документ.
— …что фактически бремя содержания жилья годами лежало на Ольге Сергеевне. Вот акт сверки платежей: коммунальные услуги, взносы на капитальный ремонт, расходы на ремонт квартиры. Здесь платёжные поручения, расписки. Почерк, кстати, ваш, — он повернул лист к свекрови. — Вы сами писали: «Деньги за ремонт получила». Расписывались.
Стало так тихо, что было слышно, как на кухне тихо булькает кипяток в чайнике, забытом кем‑то на плите.
— Подтасовка, — прошептала свекровь, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Она… она меня заставила…
Юрист перевернул ещё несколько листов. На стол легли распечатки переписки.
— Здесь ваши сообщения родственникам, — продолжил он. — О том, как вы планировали «оставить невестку на улице», как вы выражались. Здесь — расшифровка разговора, где вы обсуждаете варианты давления, угроз. Запись сделана законно, одной из сторон разговора. В совокупности это может быть расценено как злоупотребление доверием и преднамеренное психологическое давление.
Словосочетание «психологическое давление» прозвучало как вердикт. Я увидела, как у одной из двоюродных сестёр дрогнул подбородок, она опустила глаза в тарелку с холодным винегретом.
— Вы хотите меня запугать? — свекровь попыталась выпрямиться, но голос предательски дрогнул. — Думаете, мне страшно от ваших бумажек?
— Здесь не запугивание, — юрист чуть жёстче выговорил каждое слово. — Здесь описание встречного иска. Не только о разделе имущества, но и о защите чести и достоинства Ольги Сергеевны. С перечислением фактов травли, вмешательства в личную жизнь, угроз. Некоторые документы, полагаю, могут заинтересовать не только судью, но и следователя. Вопрос лишь в том, до какой степени вы готовы доводить этот конфликт.
Лицо свекрови стало серым, как старая простыня. Губы сжались в тонкую полоску. Казалось, ещё мгновение — и она сядет прямо на пол.
Я стояла рядом с юристом и чувствовала, как под ногами впервые за долгое время — твёрдая почва. Не месть, не злорадство. Просто какая‑то ясность, как после долгой, душной грозы.
— Илья, скажи что‑нибудь! — вдруг сорвалась свекровь. — Скажи им, что ты ничего не знал! Что она тебя обманула!
Все головы повернулись к нему. Он сидел, опустив плечи, как школьник у чёрной доски. На тарелке перед ним остывал кусок мяса, покрытый мутной плёнкой жира. Морс в стакане потемнел, на поверхности плавала размокшая вишня.
Илья медленно отодвинул стул. Скрип показался мне длинным, как целая жизнь. Он поднялся, провёл ладонью по лицу.
— Я знал, мама, — глухо сказал он. — Я сам поехал к нотариусу. Я подписал договор. И сделал это ещё до того, как мы с Олей решили разводиться… Точнее, до того, как ты решила, что мы будем разводиться.
Она посмотрела на него так, будто он ударил её.
— Ты… против меня? Против собственной матери?
Он перевёл взгляд на меня. В его глазах было много — усталость, вина, какая‑то запоздалая решимость.
— Я против этого безумия, — выдохнул он. — Против того, что мой развод празднуют как весёлое событие. Я не хочу жить в мире, где чужое горе — повод накрывать стол и сплетничать. Оля права. Квартира по справедливости её. Исковые требования я поддерживаю. Полностью.
Слово «полностью» прозвучало как удар молотка. Кто‑то закашлялся. Тётка Люба суетливо начала собирать салфетки, бормоча, что ей давно пора домой, собака одна. Федя поднялся, сказал, что «ничего тут не понял», и почти бегом вышел в прихожую. За ними потянулись ещё двое, шурша куртками и избегая смотреть мне в глаза.
— Родные, ну вы же знаете, я никому зла не хотела, — запричитала двоюродная сестра, хватая меня за локоть. — Ну мало ли что кто сказал… Мы ж по глупости…
Я аккуратно высвободила руку.
— Вот пусть суд и разберётся, где глупость, а где злой умысел, — тихо ответила я.
Свекровь опустилась на стул во главе стола. Её когда‑то громкий, уверенный голос пропал куда‑то внутрь. Она сидела среди остывающих блюд, подсохших нарезок, мисок с салатами, покрытых тусклой майонезной коркой. Рядом на скатерти лежали протоколы, распечатки, договоры — аккуратная стопка, которая могла стать началом очень долгой истории.
Запах в комнате изменился. Вместо нарочито праздничных ароматов я вдруг отчётливо почувствовала тяжёлый дух застоявшейся еды, старого масла, дешёвых духов. Праздник умер, так и не успев толком начаться.
***
Потом всё понеслось, как в замедленной съёмке. Заявления, приёмы у нотариуса, бесконечные коридоры учреждений с облупленными стенами, запахом бумаги и старых пальто. Юрист терпеливо раскладывал по полочкам факты, ходатайства, даты. Я подписывала, слушала, отвечала на вопросы.
Молва разошлась по родне быстро. Кто‑то звонил оправдываться, кто‑то, наоборот, перестал выходить на связь. Соседка по подъезду как‑то раз поймала меня у лифта:
— Олюшка, ну вы дали там… Говорят, ваша свекровь теперь никому глаза показать не может.
Я лишь пожала плечами. Мне не хотелось ни пересказывать, ни смаковать. Вместо долгожданной сладости победы внутри было другое — простор. Тишина. Как будто наконец сняли тугой пояс, врезавшийся в рёбра.
Развод оформили без особых сцен. На последнем заседании Илья стоял рядом, отвечал на вопросы спокойно, не отводил взгляда. После суда он вышел со мной на крыльцо, постоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Прости, что так поздно всё понял, — сказал он. — Если… если когда‑нибудь…
Я мягко перебила:
— Илья, давай каждый понесёт своё. Главное — что дальше ты не позволишь никому устраивать из своей жизни спектакль.
Он кивнул, опустил голову и ушёл, засунув руки в карманы.
***
Через несколько месяцев я снова стояла в этой квартире. Теперь уже по‑настоящему своей. Стены были голые, только в углу прислонены коробки с книгами, свёрнутый ковёр, пара старых стульев. В комнате звенела пустота, отдавались шаги.
Я вытерла подоконник, поставила электрический чайник на низкий складной столик. Расстелила чистую хлопковую салфетку. Порезала яблоки, достала печенье. Сегодня ко мне должны были зайти только двое: подруга Лена и мой двоюродный брат, тот самый, который в тот вечер тихо вышел со мной в подъезд и первым сказал: «Если что, я свидетель».
Но до их прихода я осталась одна. Села на стул, облокотилась на стол. За открытым окном шумел вечерний город: где‑то лаяла собака, хлопали двери подъездов, вдали звенел трамвай. Сквозняк приносил запах асфальта, липы и чего‑то нового, неусвоенного.
Я вспомнила тот «праздник» — громкие голоса, захлёбывающийся смех, подрагивающее от злобы лицо свекрови, горку салата оливье, похожую на маленький искусственный холм. Вся та сцена сейчас казалась дешёвой маскарадной постановкой, последним представлением старой жизни, где я долго играла не свою роль.
Я взяла в руки кружку с горячим чаем, поднесла к лицу. Пар обжёг кожу, пахнул чабрецом. Я вдохнула глубже.
Впереди не было ни войны, ни борьбы, ни желания доказать кому‑то свою правоту. Впереди была работа, много хлопот, голые стены, которые нужно будет превратить в дом. Дом, где никто никогда не поднимет стакан за чужой развод. Где никто не будет решать, кому «положена» счастливая жизнь.
Я улыбнулась — немного уставшей, но настоящей улыбкой — и поправила на столе салфетку. За дверью уже послышались шаги гостей.
Я встала им навстречу.