Привет, народ! Ваш московский аналитик погодных аномалий в условиях настоящей, а не просто календарной зимы на Кубани.
Помните, я рассказывал про тот первый робкий снежок, который через день растаял?
Так вот, это была только разведка. Главные силы зимы подтянулись сейчас. Три дня — снег, изморось, мелкий дождь и снова снег.
Иногда небо вдруг щурилось одним глазом, подпускало солнце, а потом снова засыпало город белыми мохнатыми хлопьями.
Итог: Ейск окончательно и бесповоротно замело.
Но главное событие развернулось на моей террасе. Мой рыжий полосатый системный администратор к снегу уже был теоретически подготовлен.
Первый опыт он воспринял как досадный баг в реальности: белое, холодное, мокрое и бессмысленное.
В этот раз, увидев снежное покрывало, он издал короткий звук, который можно перевести как «Опять?».
Недовольно потоптался на пороге, фыркнул и сделал свои дела с видом величайшего мученика.
И тут его будто перепрошило.
Внезапно он осознал, что эта субстанция — интерактивна и что её можно ловить, когда она падает.
Инстинкт победил!
Он забыл про всё и пустился в дикий танец, подпрыгивая и хватая лапами невидимых мух-снежинок.
Он играл с зимой, как с огромной неуклюжей мышкой.
А в этот момент, как по расписанию, позвонила тётя Глаша.
Голос был деловым: «Саш, заходи ко мне, мерки сниму».
Сказано — сделано.
Стою на её кухне. Пахнет пирожками и сушёной мятой. Она меня обмеряет, а я спрашиваю, чтобы отвлечься:
—Тёть Глаш, а это правда, что Мордюкова ваша, ейская?
Она фыркает, завязывая узелок на сантиметре.
—Наша, да не совсем.
Родилась Ноябрина не здесь. Говорят, в Донецкой области, в Константиновке.
В Глафировке - это здесь, за лиманом - детство провела.
А к нам в Ейск она в 1944-м попала. Семья распалась, и мать с детьми перебрались сюда. Всего год тут жила.
[Посмотреть Глафировку можно здесь:
— Всего год? — удивляюсь я. — И за что же памятник?
—А ты слушай, — говорит тётя Глаша. — Год - не срок. Но этот год - особенный. Здесь она школу окончила.
И отсюда, из Ейска, в Москву рванула. В 1945-м. По совету Серёжки Бондарчука. Он с ней в одной школе учился.
Я представил: обычная ейская девчонка. После войны. А вокруг — разруха, голод.
—И как же она решилась? — спрашиваю я.
Тётя Глаша смеётся.
—Да как казачка! Характер!
Мать уехала по делам, а она младшим братьям-сёстрам говорит: «Давайте в „Проводы сестры“ поиграем».
Собрали ей самодельный чемодан, кукурузных лепёшек в дорогу.
А она взяла из семейного чайника шестнадцать рублей — весь их капитал — и в товарный вагон до Москвы. С тройками в аттестате!
И, ведь, поступила же во ВГИК.
На экзамене не стихи читала, а сценки из кубанской жизни показывала — всех покорила.
— Так памятник-то за что? — не унимался я.
Тётя Глаша отложила сантиметр, посмотрела на меня.
—А ты на памятник внимательно посмотри.
Он не про народную артистку СССР. Он про ту самую девчонку.
Она сидит на ступеньках, босая, с корзиной ейских абрикосов (жердёлев), и смотрит вдаль.
Не на награды. Она в свою мечту смотрит. В Москву. В будущее, которое ещё не наступило.
Скульптор, Ирина Макарова, специально такой образ сделала — собирательный, про всех её простых женщин.
[Галерея на Чистых прудах — Ирина Макарова "Рождение скульптора" https://share.google/fMHZd1Pygyafd8RKF]
И сама Нонна Викторовна, говорят, эскиз одобрила. Хотела, чтобы здесь помнили не звезду, а ту самую казачку с чемоданом лепёшек.
Выходя от тёти Глаши, я подумал, что теперь, проходя мимо памятника, буду видеть его иначе.
Это не монумент славе, которая пришла потом. Это — памятник точке отсчёта.
Город поставил его не Ноябрине из Глафировки и не великой Нонне из Москвы.
Он поставил его той самой ейской девчонке с тройками в дневнике и чемоданом кукурузных лепёшек. Той, чья огромная жизнь началась здесь, на этих тихих улицах.
Ейск не приписывает себе чужую славу. Он просто хранит память о моменте, когда мечта, ещё не зная, сбудется ли, сделала свой первый шаг. И это — честно.
А Рыжик? Он теперь обожает снег. Твёрдо встал на путь зимних развлечений.
И, кажется, абсолютно прав.
Продолжение истории:
Моя история с самого начала: