Свадебный переполох в доме Тихоновых стоял такой, что, казалось, последние листья с осенних тополей осыпались не от ветра, а от дружного девичьего смеха. Вера, невеста, кружилась в центре горницы, и само бабье лето, звонкое и медовое, танцевало в такт гармошке. А тихая Тамара, прижавшись у печки, ловила на себе взгляд молчаливого Ивана. Ей и в голову не могло прийти, что это последний беспечный час их юности, что гул войны, пока далёкий и непонятный, уже отдаётся эхом в бездонном синем небе над Заречным.
Последнее бабье лето 1939-го в селе Заречное выдалось на редкость щедрым. Воздух, прозрачный и медовый от падающих с тополей листьев, звенел, казалось, от самого горизонта до горизонта. И этот звон вторил переливчатому смеху, который, как ручеёк, вытекал из распахнутых настежь ворот дома Тихоновых и разливался по всей Покровской улице.
Вера Тихонова, сегодня – Волкова, кружилась в центре горницы, и казалось, сама осень отплясывала в такт гармошке. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под венка из жухлых васильков и алых рябиновых гроздьев, горели на солнце, пробивавшемся сквозь маленькое окошко. Платье, перешитое из довоенного, ещё материного, креп-сатина, обнимало статный стан. Она смеялась, подхватывала то одного, то другого гостя, и счастье исходило от неё такими ясными, почти осязаемыми волнами, что даже угрюмый председатель колхоза «Красный луч» Павел Игнатьевич, сидевший в красном углу, размяк и одобрительно кивал.
– Ну, Алексей, береги наше солнышко! – кричал кто-то из толпы.
Алексей Волков, широкоплечий тракторист с руками, навсегда исчерченными чёрными прожилками машинного масла, только смущённо улыбался, крепко держа за талию свою Веру. Его любовь к ней была не такой яркой и шумной, но глубокой, как плодородный зареченский чернозём. Он смотрел на неё, и в его серых, немного усталых глазах читалась тихая гордость и обет, данный самому себе: эту девушку, эту свою радость, он будет беречь как зеницу ока.
В тенёчке, у печки, прислонившись к притолоке, стояла Тамара. Подруга Веры с самого детства, она была её полной противоположностью. Где Вера – фонтан, там Тамара – тихий лесной ключ. Её светлые, будто выгоревшие на солнце волосы были аккуратно заплетены в тяжёлую косу, тёмно-синее скромное платье сидело на ней строго. Она не плясала, а наблюдала, и её большие, серо-зелёные глаза, цвета речной воды в пасмурный день, внимательно скользили по лицам. В них читалась не зависть к подруге, а какое-то глубокое, предчувствующее волнение, будто она одна во всей этой горнице слышала отдалённый, но неумолимый гул, на фоне которого гармошка звучала так хрупко и временно.
Её взгляд невольно нашел в толпе гостей другого тихого человека – Ивана, старшего брата Веры. Он был похож на сестру чертами, но будто вылеплен из другого материала – более плотного, молчаливого. Он стоял у стола, сосредоточенно нарезал хлеб крупными, ровными ломтями и изредка поглядывал на Тамару. Их взгляды встречались на секунду, и оба тут же отводили глаза. Между ними уже давно существовала невидимая нить понимания, которую все в Заречном, включая и саму Веру, давно заметили.
– Тамарка! Хватит киснуть! – Вера, вспотевшая и сияющая, вырвалась из хоровода и подлетела к подруге, схватив её за руки. – Иди к нам! И Ваня, чего уставился на каравай, будто агроном на опытный участок? Иди сюда!
Она силой втащила их обоих в круг. Рука Ивана, грубая и тёплая, на миг коснулась ладони Тамары. И в этот миг, под одобрительный гул гостей и подмигивания бабушек на лавках, что-то щёлкнуло, встало на своё место. Вера, глядя на них, на свою тихую подругу и молчаливого брата, удовлетворённо вздохнула. В её голове, быстрой и практичной, уже складывался план.
– Хорошая пара выйдет, – сказала она громко, на всю горницу. – Правая рука да левая. Тихая вода да крутой берег. Гляди, Иван, чтоб нашу Тамару кто другой не перехватил!
Все засмеялись. Иван покраснел до корней волос, а Тамара потупилась, но сердце её стукнуло гулко и тревожно. Она украдкой взглянула на Ивана и поймала его быстрый, полный такого обожания взгляд, что у неё перехватило дыхание. Может, Вера права? Может, в этой простоте и есть счастье?
Но над столом, где сидела мать Агафья Карповна, суровая и прямая, как голый осенний сук, висела её икона в углу, а на стене – свежая, ещё пахнущая типографской краской газета «Правда». В газете, среди прочих сводок, было несколько абзацев о событиях где-то далеко на западе. Никто из гостей на них внимания не обращал. Только Агафья Карповна, проводив взглядом дочь и зятя, на миг скользнула взглядом по газетному листу, и её морщинистое, жёсткое лицо на мгновение исказила тень. Тень, похожая на знание того, что бабье лето всегда заканчивается, а за теплом неминуемо приходят осенние холода. Она перекрестилась под иконой, но не широким, а мелким, сухим крестом, будто отмахиваясь от невидимой мухи, и принялась наливать стаканы оставшимся гостям. Её рука не дрогнула ни на йоту.
***
Весна 1941 года в Заречном была поздней, зябкой и нерешительной. Земля, казалось, не хотела оттаивать, скупо выпуская из-под снежного покрова сначала черные проталины на пригорках, а потом и первую, робкую зелень. Но в душе у Тамары цвел настоящий май. Последний безмятежный май её жизни.
Их свадьба с Иваном была такой же тихой, как и они сами. Сыграли её в марте, на Масленой неделе, чтобы и весело, и без лишних глаз. Не было пышного застолья, как у Веры и Алексея. Собрались в тесной горнице у Тихоновых: сами молодые, Вера с мужем, да Агафья Карповна, которая, кажется, впервые за много лет разморозила своё суровое лицо до мягкой, почти материнской улыбки. Хлебнули по стопке горькой домашней настойки, спели несколько песен под гитару, которую принес Алексей, и всё.
– Ну вот и славно, – сказала Агафья Карповна, когда гости разошлись. – Двум хозяевам в одном доме – только грех. Вам, Иван, в бабушкином доме на краю села жить. Крыша цела, печь исправна. Завтра с утра перебирайтесь.
И они перебрались. Старая изба, пахнущая столетними бревнами, дымом и сушеными травами, приняла их. Жизнь их потекла ровным, ясным потоком. Иван перед рассветом уходил на ферму, где ухаживал за немногими оставшимися лошадьми. Вернувшись, молча принимался за дела: то дрова поколет, то забор поправит, то в огороде что прорастет – прополет. Он говорил мало, но его забота была вездесущей и осязаемой. Как-то раз Тамара проснулась от странного шума – он, крадучись как большой медведь, уже в четыре утра мастерил во дворе скворечник.
Она же вела хозяйство. Держали козу, десяток кур, большой огород. Тамара оказалась прирожденной хозяйкой. Её руки, казалось, сами знали, как замесить самый пышный хлеб, как солить грибы так, чтобы они хрустели, как вышивать на занавесках такие узоры, что Вера, забегая в гости, ахала от зависти.
– Ну, признавайся, – подначивала она подругу, качая на руках свою годовалую дочурку Анютку. – Счастье-то каково? А то ходила тут, будто тень моя бледная.
Тамара только улыбалась, и краска заливала её щеки. Она не умела говорить о счастье громко, как Вера. Оно жило в ней тихим, теплым светом. В том, как Иван, придя с работы, первым делом искал её глаза. В том, как его натруженная ладонь осторожно касалась её еще плоского живота – там уже шевелилась новая жизнь. В том, как они вечерами сидели на завалинке, молча глядя, как над селом гасит краски закат. Ей казалось, что так будет всегда. Эта мысль была такой же твердой и неоспоримой, как земля под ногами.
Только Алексей Волков, навещавший их иногда с Верой, бывал задумчив и озабочен. Он теперь не просто тракторист, а механизатор, отвечал за весь скудный парк техники в колхозе.
– Что-то неспокойно, брат, – сказал он как-то раз Ивану, когда они вышли на крыльцо перекурить. – Присылают нам запчасти, горючее… планы спускают небывалые. Будто торопятся что-то успеть.
– Работать надо, – просто ответил Иван. – Землю пахать, сеять. В этом вся наша жизнь.
– Жизнь… – Алексей тяжело вздохнул, глядя на горизонт, где темнел лес. – Жизнь она, брат, может круто измениться. Ты газеты читаешь?
Иван пожал плечами. Он доверял больше земле и небу, чем печатным строкам. Алексей же, более грамотный и исколесивший район на своем «Сталинце», чувствовал смутную тревогу. Он видел, как по главной дороге в сторону западной границы то и дело двигались колонны грузовиков, закрытых брезентом. Слышал отголоски тревожных радиосводок, которые ловил на самодельный детекторный приемник.
Но в доме на краю села царил свой, хрупкий мир. В начале июня расцвела сирень у калитки, и Тамара, уже заметно округлившаяся, нарвала большой букет. Поставила в кувшин на стол – праздник для души. А через неделю Иван принес из конторы повестку. Явиться на сборный пункт в райцентре 23 июня.
Они не поняли сразу. Война была где-то далеко, в разговорах, в газетах, в тревожных взглядах таких, как Алексей. Она не имела никакого отношения к их огороду, к ожидаемому ребенку, к только что поправившемуся забору.
– Это на сборы, наверное, – сказала Тамара, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Учения.
Иван молча кивнул. Он взял её лицо в свои шершавые ладони, посмотрел в её глаза, цвета речной воды, в которых теперь плавала паника.
– Ничего, Тамарочка. Быстро вернусь.
Накануне отъезда, 21 июня, к ним пришла вся семья. Вера с Анной, Алексей, Агафья Карповна. Говорили о постороннем, смеялись через силу. Агафья Карповна испекла пирог с капустой. Алексей помог Ивану собрать небольшой узел – чистые портянки, сало, махорку.
А поздно вечером, когда все разошлись, и они остались вдвоем в ставшей огромной и пустой горнице, Иван прижал руку к её животу.
– Сына жди, – тихо сказал он. – Или дочку. Я вернусь. Обещаю.
Она не могла ответить, только кивала, прижимаясь к его груди, слушая ровный, надежный стук его сердца. Этот стук должен был стать для неё талисманом, опорой на все долгие месяцы разлуки.
На рассвете 22 июня он ушел по мокрой от росы дороге в райцентр. А днем, когда Тамара, выполняя свое обещание «держать дом», белила печь, с улицы донесся истошный, разорванный крик. Крик Веры:
– Тамара! Война! По радио передали… Война!
Тамарка замерла с побелочной кистью в руке. Капля известкового молока упала на чистый пол и расплылась ослепительно-белым, похожим на похоронный цветок, пятном. В эту секунду тихая вода её счастья ушла в песок, обнажив беспощадное, каменистое дно реальности. Где-то там, на западе, уже гремела канонада, а здесь, в Заречном, только что оборвалась последняя мирная минута.
***
Осень 1941 года пришла в Заречное рано и зло. Холодный ветер гнал по улицам клубы пыли и первые опавшие листья, выстукивая по ставням сухую, тревожную дробь. Село, и без того тихое, будто замерло, притаилось. Мужиков почти не осталось – кто в армии, кто на строительстве оборонительных рубежей под Смоленском. Остались старики, женщины да ребятишки с большими, испуганными глазами.
Дом Тамары на краю села теперь казался не тихой гаванью, а одиноким островом в бушующем море тревоги. Письма от Ивана приходили редко, сквозь цензуру просачивались лишь обрывки: «Жив, здоров. Служим. Бьем фашиста. Не скучай». Каждую строчку она читала по сто раз, вкладывая между строк невысказанные слова любви, тоски и страха.
Её беременность была уже видна всем. Она работала до изнеможения – на колхозном поле, убирая с другими женщинами и подростками скудный урожай картошки и свеклы, на ферме, в бывшем конном дворе, где теперь разводили кроликов «для фронта». Работала молча, сосредоточенно, будто в этом ежедневном, тяжелом труде был единственный смысл и связь с Иваном. Ночью же, оставшись одна в пустом доме, давала волю слезам, прижимая к животу его последнюю, пропахшую махоркой и порохом треугольную весточку.
Вера, с её кипучей энергией, стала опорой для многих. Её дом превратился в штаб. Сюда, к Агафье Карповне, несли все новости, здесь делились скудными припасами, здесь же, затаив дыхание, слушали старенький репродуктор «Рекорд», голос Левитана из которого звучал как приговор. У Веры на руках была маленькая Аня, но это не мешало ей успевать везде: и в правлении колхоза требовать справедливого распределения пайков для семей фронтовиков, и организовывать сбор теплых вещей для отправки на фронт.
– Соберись, тряпка! – говорила она Тамаре, когда та слишком уходила в себя. – Иван на фронте, а ты тут нос повесила. Ему там в сто раз тяжелее. Ты должна держаться. Ради него. Ради ребенка.
И Тамара собиралась. Силу ей давала не только Вера, но и Агафья Карповна. Суровая свекровь, которая никогда не была с ней особо нежна, теперь взяла её под свою жесткую, но надежную опеку.
– С печи слезь, – сухо бросала она, входя в дом без стука. – Пока животину покормишь, картошку в погреб перебрать успеешь. Ребенку воздух нужен, а не твои сопли.
И Тамара покорно шла кормить козу, перебирать картошку. В строгих, лишенных сантиментов заботах Агафьи Карповны была своя, железная логика выживания.
Первая похоронка пришла в Заречное в октябре. На семью Поликарповых, чей сын Мишка учился с Иваном в одном классе. «Пал смертью храбрых под Ельней». Этот серый, казенный листок, который принес нарочный из сельсовета, повис над всем селом черной пеленой. Он сделал войну не абстрактным понятием из репродуктора, а конкретной, леденящей душу реальностью. С тех пор женщины вздрагивали от каждого стука в калитку, от вида любого чужого человека на улице.
В конце ноября, когда земля уже сковалась первым крепким настом, начали приходить беженцы. Потрепанные, оборванные, с пустыми глазами люди с запада. Они шли через село, останавливаясь переночевать в тех домах, где их пускали. От них пахло дымом, горем и страшными, невероятными историями о бомбежках, расстрелах, танках, которые, казалось, не остановить. Село Заречное, до которого еще не долетал гул канонады, впервые физически ощутило приближение фронта.
Как-то раз к Тамаре, которая вышла во двор за дровами, подошла худая, трясущаяся от холода женщина с девочкой лет пяти за руку.
– Хозяйка… не пустишь ли переночевать? Дитя замерзает…
Тамара молча кивнула, впустила их в дом. Женщина, представившаяся Марией из-под Вязьмы, всю ночь тихо плакала, прижимая к себе дочь. А утром, уходя, взяла Тамару за руку и сказала шепотом, полным такой безысходной тоски, что у Тамары сжалось сердце:
– Держись за своего мужа, милая. Держись изо всех сил. Лучше голод, лучше холод, лучше самая страшная работа… только бы они были живы. Только бы вернулись.
Эти слова стали для Тамары новой молитвой. Она повторяла их про себя, работая на промерзлом поле, стоя в длинной очереди за хлебом по карточкам, засыпая на холодной постели под всеми одеялами, какие были в доме.
Роды начались неожиданно, в лютую метельную ночь в конце декабря. Схватки скрутили её посреди пустой горницы. Первый ужас и паника сменились ледяной, животной решимостью. Она доползла до печи, еле разожгла огонь, вскипятила воду. Кричать было некому и незачем. Ребенок, мальчик, появился на свет под завывание вьюги за стеной, почти беззвучно, будто и он понимал, что в мир он приходит в тяжелое, неласковое время.
Когда все было кончено, и она, обессиленная, лежала, прижимая к груди сына, в дверь постучали. Это была Агафья Карповна, принесшая горшок щей и кусок заветного сала.
– Чую, что пора, – коротко сказала она, увидев ребенка. Бросила на стол принесенное, подошла, взяла младенца на руки. Её жесткие, узловатые пальцы неожиданно нежно и умело поправили пеленку. – Крепкий. В отца. Назовешь Иваном.
Это было не предложение, а констатация факта. Тамара кивнула. Слезы беззвучно потекли по её щекам – от боли, от страха, от бесконечной усталости и от этой внезапной, суровой нежности.
– Поплачь, – разрешила Агафья Карповна, не глядя на неё, укачивая внука. – Поплачь сегодня. А завтра – хватит. Теперь у тебя за двоих жить. За себя и за него.
За окном выла метель, заметая следы на дороге, что вела на запад. Где-то там, в этом ледяном аду, был Иван. Теперь у неё был его сын. Маленький Иван. Её долг, её смысл, её залог того, что жизнь, вопреки всему, продолжается. Но цена этого продолжения с каждым днем становилась все страшнее и невыносимее.
***
1942-й год встретил Заречное глубокими сугробами и лютым, пронизывающим холодом, который, казалось, въелся в самые стены домов. Война обосновалась здесь прочно, по-хозяйски. Она жила в скудных пайках, которые все сложнее было получить, в бесконечных похоронках, которые теперь приходили чаще, и в тяжелом, давящем молчании женщин, чьи лица за год стали на десятилетие старше.
У Тамары был маленький Ваня. Этот комочек жизни, теплый и беззащитный, стал ее главной точкой опоры. Ради него она вставала затемно, чтобы успеть до колхозной работы сходить за водой на прорубь, накормить козу последними запасами сена, растопить печь. Молока у нее самой было мало – скудное питание давало о себе знать. Но Агафья Карповна, будто чувствуя это, то и дело приносила то крынку своего козьего молока, то миску жидкой картофельной баланды.
– На, пои ребенка, – бросала она, ставя еду на стол, и сразу принималась за дело: то дров подбросить, то белье собрать. Её забота была суровой, без сюсюканий, но невероятно надежной.
Вера, с её неукротимой энергией, теперь работала не только в поле, но и на лесозаготовках. Женщин из Заречного и окрестных деревень возили в ближайший лес валить и пилить сосны для нужд фронта. Работа была каторжной, на пределе человеческих сил. Но Вера возвращалась, замерзшая, с ободранными в кровь руками, и первым делом бежала к Тамаре.
– Как наш солдатик? – говорила она, сбрасывая на крыльцо промерзший тулуп и тут же умываясь снегом с рук, чтобы не занести грязь. Брала на руки Ваню, качала, целовала в пухлые щеки. – Расти скорее, помощник. Нам тут без мужиков туго.
Но в её глазах, всегда таких живых и смелых, теперь все чаще появлялась тень – глубокая, неистребимая тревога. От Алексея давно не было писем. Последняя весточка пришла еще в ноябре 1941-го, короткая, из-под Москвы: «Отступаем. Жив. Люблю». С тех пор – тишина. Вера выспрашивала каждого, кто приезжал из района, писала запросы. В ответ – туманные формулировки: «Пропал без вести», «В списках не значится». Эти слова глодали ее изнутри, но она не позволяла себе раскисать. У нее была Аня, у нее были подруги, которым еще тяжелее, была работа, которая не ждала.
Весна 1942 года пришла поздно и не принесла облегчения. Пахали на себе, на коровах, впрягаясь в бороны по несколько женщин. Сеяли вручную, под непрерывным дождем и мольбой о том, чтобы хоть что-то взошло. Тамара, оставив Ваню на Агафью Карповну, выходила в поле. Работала молча, автоматически, вся ее мысль была там, далеко, где, как она надеялся, был жив Иван. Она до мельчайших деталей представляла его лицо, его руки, его молчаливую улыбку. Эти образы были ее спасением.
А потом, в один из июньских дней, когда на огороде уже зеленели первые всходы картошки, случилось то, чего она боялась каждую секунду своего существования.
Она возвращалась с фермы, где раздавала кроликам последний силос. У калитки своего дома увидела Веру. Подруга стояла, прислонившись к столбу, и лицо ее было странным – бледным, вымытым, пустым. В руках она держала какой-то серый листок.
– Вера? – тихо окликнула Тамара, и у нее внутри все оборвалось, стало ледяным.
Вера медленно подняла на нее глаза. В них не было слез. Была только бездонная, всепоглощающая пустота.
– Это… тебе, – хрипло выдохнула Вера, протягивая листок. – Из сельсовета. Я… взяла.
Тамара не сразу поняла. Она машинально взяла в руки бумагу. Печать. Штамп. Сухие, казенные строки: «Ваш муж, красноармеец Тихонов Иван Петрович, 1915 года рождения… пал смертью храбрых в бою за социалистическую Родину, проявив героизм и мужество…»
Звуки мира – пение птиц, мычание коровы где-то вдалеке, шорох листьев – мгновенно ушли, слились в оглушительный, давящий гул. Тамара не плакала. Она просто смотрела на бумагу, не в силах осознать написанное. Эти буквы складывались в слова, но смысл их не доходил до сознания. Не может быть. Ошибка. Не ее Иван. Не тот, который обещал вернуться. Который прижимал руку к ее животу.
– Где? – единственное, что она смогла выдавить из себя.
– Под Ржевом, – чуть слышно сказала Вера. – В феврале. Только сейчас… данные дошли.
Февраль. Значит, когда она рожала, когда боролась за жизнь своего сына и назвала его Иваном, его уже не было. Он уже лежал в промерзшей земле под страшным городом с коротким названием, о боях за который ходили леденящие душу слухи.
Из дома донесся тонкий плач Вани. Этот звук пронзил оцепенение. Тамара вздрогнула, подняла голову. Взгляд ее упал на Веру, на ее мертвенное лицо, и внезапно, с жестокой ясностью, она поняла. Подруга держалась только на каком-то внутреннем стержне, а эта похоронка, которую она принесла, стала последней каплей. Она принесла ее, потому что не могла позволить, чтобы это сделал чужой человек. Потому что они были одним целым в этом горе.
И тогда в Тамаре что-то надломилось. Не тихо, а с громким, надрывным внутренним стоном. Она не упала, не закричала. Она опустилась на скрипучую ступеньку крыльца, прижала похоронку к груди и замерла. Слезы не приходили. Пришло другое – всепоглощающее, физическое ощущение пустоты. Будто у нее вырвали не только сердце, но и душу, и все внутренности, оставив только холодную, тяжелую оболочку.
Вера медленно подошла, села рядом, обняла ее за плечи. Они сидели так, две молодые женщины, две вдовы, еще не осознавшие до конца свой новый страшный статус. Из дома доносился плач ребенка – сына погибшего солдата. А над ними было безжалостно-синее июньское небо, под которым шла война, уносящая одно за другим самые дорогие жизни.
Той ночью, когда Ваня наконец уснул, Тамара достала из сундука все письма Ивана. Их было всего семь. Она разложила их перед собой на столе, прикоснулась к каждому, стараясь вспомнить его голос, его запах. Потом взяла последнюю, февральскую похоронку, аккуратно сложила ее и положила сверху пачки. Закрыла глаза. Теперь ей предстояло научиться жить с этой страшной правдой. Ради сына. Ради той частицы Ивана, что осталась с ней навсегда. Но как это сделать – она не знала. Казалось, что сил больше нет.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Рекомендую вам почитать также рассказ: