В 62 года я поняла, что работаю уборщицей в собственной квартире,
Голова поплыла ровно на третьей ступеньке. Я прижалась щекой к холодной стойке стремянки и замерла — будто лестница могла меня удержать одной своей честностью.
Снизу скрипнул паркет. Сверху звякнул хрусталь — трамвай прошёл, как по расписанию.
— Лена, ты там живая? — Валя заглянула в прихожую и не стала разуваться. У нас в подъезде так: за солью, за словами — без церемоний.
— Живая, — выдохнула я и спустилась, медленно, как с чужого чердака. — Валь, я тут на секунду представила… если навернусь, меня же никто не увидит. Игорь приедет, когда ему опять понадобятся его колёса.
Валя всплеснула руками, оглядываясь по сторонам, будто сейчас выдадут грамоту за «правильное жильё».
— Да ну тебя! Зато посмотри: потолки — песня. Лепнина! Воздух! Тут же можно жить…
— Тут можно служить, — сказала я и кивнула на люстру. — Это не квартира. Это музей. А я в нём — бесплатная смотрительница.
На комоде у зеркала стояла коробочка с игральными кубиками: муж когда-то приносил их «на удачу», смеялся. Теперь они просто лежали. И молчали.
А дальше было то, чего я боялась даже произносить вслух.
«Пусть у тебя постоят»
Игорь приехал в субботу, привычно, без предупреждения. Сначала грохот в подъезде, потом ключ в замке.
Он ввалился в прихожую с чёрными баулами, поставил их прямо на чистый коврик, не глядя.
— Привет, мам! Лифт опять капризничает, еле дотащил.
— Здравствуй. Это что?
— Да так… Лена, жена, лоджию освобождает. Тут пуховики, лыжи мои старые, инструмент. Пусть у тебя в маленькой комнате постоит. Она же всё равно пустая.
«Маленькая комната» восемнадцать метров. Там уже стояли его колёса, коробки с книгами мужа, детский велосипед — «пока не нужен». И ещё куча «пока».
— Игорёк, — я посмотрела на баулы. — Там и так не пройти. Я к окну пробраться не могу.
— Мам, ну не начинай, — он махнул рукой и, не разуваясь, прошёл на кухню. Открыл холодильник, как у себя. — О, колбасы нет?
— Сыр есть.
— Жаль. Думал, у матери хоть поем нормально. А то меня дома на зелень посадили.
Он уселся за стол. Большой, уверенный, привычный к тому, что всё само. И мама — тоже «само».
Вы меня поймёте: когда мужчина в доме давно взрослый, а всё равно входит так, будто ему снова пятнадцать — и ему всё должны.
Я поставила перед ним тарелку.
— Сынок, я хотела поговорить… Мне тяжело стало. Квитанция пришла — девять с лишним тысяч. Почти половина пенсии.
Игорь уткнулся в телефон. Пальцы бегают, глаза не поднимаются.
— Ну? Я же подкидываю. На день рождения тебе давал.
— Спасибо. Но дело не в подарках. Дело в этой квартире. В уборке. В лестницах. В этих окнах… Я подумала: может, разменять?
Он медленно опустил телефон экраном вниз. Вот этот жест, вы же знаете — хуже любого крика.
— В каком смысле разменять? — голос стал ровным и неприятным.
— Продать трёхкомнатную. Взять мне двушку поменьше. С нормальным ремонтом. С лифтом. А разницу — вам. На вашу ипотеку. На внука.
Игорь вскочил, стул проехал по полу, как упрёк.
— Ты что, мать? Это же история отца! Тут каждый гвоздь — память!
— Память это ты, — тихо сказала я.
— А гвозди ржавеют.
— И куда я свои вещи дену? — он махнул рукой на коридор, словно всё вокруг уже подписано на его фамилию. — В нашу двушку? У нас места нет. Мы договаривались: эта квартира потом внукам. А ты хочешь обменять её на какой-то… ну, маленький вариант и успокоиться?
— Я хочу не успокоиться, — сказала я. — Я хочу жить так, чтобы мне не надо было каждый день на неё работать.
Он ещё что-то буркнул про «закрыли тему», про ключи от отцовского гаража. И ушёл так же шумно, как вошёл.
В прихожей остались баулы. И следы на коврике.
Квитанции на столе
Вечером я разложила квитанции на кухонном столе. Ровной стопкой, как будто от ровности станет легче.
Пенсия — двадцать две.
Квартплата зимой — почти десять.
Остальное — еда, проезд, бытовое.
Я посмотрела на свою гречку и салат из свёклы. Нормальный ужин. Только почему-то я вспомнила витрину с хорошей рыбой и свою ладонь, которая сама потянулась к более дешёвому набору, без выбора.
«Ты хочешь всё спустить», — звучал в голове его голос.
Я прошла в гостиную. В темноте квартира казалась наряднее: меньше видно, где на подоконнике облупилась краска, где обои выцвели полосами.
Трамвай снова прошёл — люстра звякнула.
И в этот момент я поняла простую вещь: я не живу. Я обслуживаю музей. И музей давно перестал быть моим.
И тут я поняла главное: разговора с Игорем больше не будет.
Номер на сайте
Я достала папку с документами. Села прямо на край дивана, как школьница перед контрольной.
Свидетельство о собственности. Один собственник: Елена Андреевна Соколова. Игорь выписался давно — когда брал ипотеку.
Я открыла ноутбук. Он загудел, как старый холодильник.
В поиске набрала: «обмен квартиры с доплатой».
Пальцы были тёплые, но внутри всё стянулось в тонкий узел: будто делаю что-то… запрещённое. Не законом. Семьёй.
Я набрала номер.
— Алло, — бодро ответила женщина. — Слушаю вас.
— Здравствуйте, — сказала я и удивилась, как ровно звучит мой голос. — Хочу обменять трёхкомнатную квартиру в центре на жильё поменьше. Мне важно: лифт, коммунальные поменьше и… — я подняла глаза на люстру. — И потолки, до которых можно дотянуться рукой.
«Это же ковёр, Лена!»
Риелтор Леночка оказалась хваткой. За две недели она привела троих. Один, бородатый архитектор, ходил по комнатам и стучал по стенам:
— Потрясающий объём! Снесём перегородки, будет лофт.
Я кивала. Внутри ёкало: они снесут стены, которые помнят шаги моего мужа. Но потом я вспоминала квитанцию за отопление и коробки с лыжами в коридоре. И улыбалась вежливее.
Сделка прошла быстро, как во сне. Мою «трешку» в центре оценили дорого. Взамен нашли новенькую «евродвушку» у парка. Чистовая, светлая, лоджия огромная.
И разница. Сумма, от которой у меня первый раз за пять лет распрямились плечи. Хватит и на новую мебель, и на зубы, и на санаторий в Кисловодске.
Самым страшным был день переезда.
Я заказала контейнер. Не для вещей — для мусора.
— Лена, ты что творишь? — Валя стояла в дверях, прижав руки к груди. — Это же ковёр шерстяной! Ему сносу нет!
— Валя, он пылесборник. И моль в нём живёт с девяносто восьмого года.
— А сервиз? «Мадонна»! Ты же за ним в очереди стояла!
— Забирай, Валь. Дарю. Мне в новой жизни столько чашек не нужно.
Я выбрасывала прошлое без жалости. Подшивки газет, сломанные стулья, которые муж всё собирался починить. И лыжи. Те самые, деревянные лыжи Игоря.
— Куда это? — спросил грузчик.
— На помойку, — сказала я и даже не оглянулась. — Или себе возьмите, если надо.
Когда квартира опустела, эхо загуляло по комнатам. Я прошлась по паркету последний раз.
— Прости, — шепнула я стенам. — Но вы меня съедали.
«Ты где?!»
Игорь позвонил через три дня.
— Мам, я тут мимо еду, заскочу? У меня там резина в кладовке, а то обещают заморозки.
Я сидела на своей новой кухне. Десять метров, но какая же она уютная. Белые фасады, индукционная плита — протёр тряпочкой и чисто. За окном шумели сосны парка, а не трамваи.
— Не заскочишь, сынок, — сказала я в трубку.
— В смысле? Тебя дома нет? Ключи у меня есть, я сам открою.
— Ключи не подойдут, Игорь. Замки другие. И люди там другие.
Тишина в трубке повисла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать.
— Ты... что?
— Я переехала. Адрес сейчас сброшу сообщением.
Через сорок минут он уже звонил в мою новую дверь. Хорошая дверь, с шумоизоляцией, но я всё равно слышала, как он тяжело дышит за порогом.
Я открыла.
Игорь влетел внутрь, оглядываясь, как будто искал подвох.
— Ты продала квартиру? Отцовскую квартиру?! Без меня?!
— Это была моя квартира, Игорь.
— Да какая разница! Это же наследство! Это миллионы! Ты хоть понимаешь, сколько мы потеряли?! Там метры золотые были!
Он прошёл в кухню, сел на стул — здесь он казался ещё огромнее, чем в сталинке.
— А вещи мои? Колёса где? Лыжи? Инструменты?
— Колёса я попросила грузчиков в твой гараж отвезти, адрес дала, они у охраны оставили. А хлам... хлам я выбросила.
— Хлам?! — лицо у него пошло красными пятнами. — Там лыжи были! Я на них в школе катался! Это память!
— Игорь, — я села и посмотрела ему в глаза. Спокойно посмотрела, без привычного чувства вины.
— Память — она в голове, а не в деревяшках на балконе. Ты в той квартире был последний раз месяц назад, чтобы мусор свой свалить. Ты не спросил, есть ли у меня на лекарства. Ты не спросил, не тяжело ли мне мыть эти окна.
— Ты эгоистка, мать, — выплюнул он. — О себе только думаешь. Внукам теперь что достанется? Эта коробочка на окраине?
— Эта «коробочка» новая и ликвидная. И достанется она тому, кто будет мне стакан воды подавать просто так, а не в ожидании наследства. А сейчас, сынок, извини. У меня по плану прогулка в парке. Мне рекомендовали ходьбу.
Он ушёл, не попрощавшись. Дверь хлопнула так, что стены дрогнули. Но стены выдержали. И я выдержала.
Лёгкое дыхание
Вечером я заварила чай. Не пустой, а с лимоном и хорошей конфетой — теперь я могла не выбирать «или-или». Телефон пиликнул — сообщение от Игоря.
«Ладно. С резиной разобрался. Мать, ты это... если что надо будет прибить там или повесить — пиши. Но я всё равно считаю, что ты не права».
Я улыбнулась и отложила телефон.
Он остынет. Жена попилит его за упущенные метры, но потом приедет. Куда он денется.
Я подошла к окну. Внизу, в парке, горели фонари. Было тихо. Никакого звона люстры. Никакой вековой пыли.
На столе лежал буклет санатория. Программа называлась «Лёгкое дыхание».
Я провела рукой по подоконнику. До него было легко дотянуться. И до форточки тоже.
Бог с ним, с музеем.
Жизнь — она ведь не для того, чтобы хранить пыль. Она для того, чтобы дышать.
А как бы поступили вы? Сохранили бы «родовое гнездо» ради памяти и детей, даже если тяжело, или выбрали бы спокойную старость?
А у вас есть в доме вещи или метры, которые вы храните только из чувства долга?
P.S. Думаете, Игорь просто обиделся? Нет, там всё глубже.