— Анна Сергеевна, а вы не видели тот кусочек «Российского», что я утром отрезала? Там грамм триста было, я на пиццу берегла, — я стояла перед распахнутым холодильником, чувствуя себя следователем, который прибыл на место преступления, где улики съели.
На полке сиротливо лежал засохший ломтик лимона и банка с вареньем. Сыр исчез, растворился в воздухе, как надежды на низкую ставку по ипотеке.
— Не видела, — буркнул голос свекрови из коридора.
Она сосредоточенно надевала пальто, как будто собиралась в экспедицию на Северный полюс, а не на вечернюю прогулку.
В руках у неё была сумка.
— Анна Сергеевна, вы опять гулять? — я выглянула в коридор, вытирая руки полотенцем. — На улице дождь, ветер. МЧС смску прислало, предупреждение.
— Врач велел ходить, движение — это жизнь, — отрезала свекровь, застегивая молнию под самое горло.
— Я ненадолго, воздухом подышу.
Она хлопнула дверью, я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытый замок.
Я вернулась на кухню и села на табуретку, настроение было хоть волком вой.
Октябрь в этом году выдался злым. Цены в магазинах скакали так, что я каждый раз у кассы чувствовала легкое головокружение. Сливочное масло – двести сорок рублей за пачку (и это по акции, если берешь две!). Сыр — под тысячу.
А у нас ипотека, Коле (мужу) зимнюю резину менять надо, старая уже лысая, как коленка. Мы каждую копейку считаем. Я тушенку по скидкам ловлю, курицу разделываю сама, так дешевле, чем филе брать.
А тут... Бермудский треугольник в собственной квартире.
В понедельник пропала палка «Брауншвейгской». Я ее на день рождения мужа купила, спрятала вглубь.
Нету.
В среду исчез десяток яиц и пачка творога.
Сегодня сыр.
— Коль, ну это уже ни в какие ворота, — жаловалась я вечером мужу, когда он, уставший после смены, хлебал пустой суп (потому что фрикадельки тоже куда-то «ушли»).
— Марин, ну не начинай, — морщился Коля. — Ну съела мама, она же пожилой человек, может, у неё аппетит проснулся. Метаболизм... этот... разогнался.
— Метаболизм? — я фыркнула. — Коля, она полкило сыра за раз съела? Она что, мышиный король? Или колбасу сырокопченую, палку целую? У неё же гастрит!
— Ну, может, с собой взяла, на прогулку. Птичек покормить.
— Ага, птичек «Брауншвейгской», чтоб у голубей холестерин поднялся.
— Марин, ну мама с пенсии тоже продукты покупает: хлеб там, молоко... Не мелочись.
— Я не мелочусь! — у меня на глаза навернулись слезы. — Я просто не люблю, когда меня дурой считают. Я же вижу: она каждый вечер в семь ноль-ноль уходит с полной сумкой.
У меня была теория.
Светка.
Золовка моя, сестра Колина. Живёт в соседнем районе, вечно у нее сложный период. То с работы уволилась, то муж (третий по счёту) алименты не платит, то она в поиске себя.
Свекровь в ней души не чает. Светуся то, Светуся сё.
Вот я и думала: она нас объедает, чтобы доченьку кормить. Мы тут ипотеку тянем, а Светка там, поди, бутерброды с моим сыром наворачивает и смеётся.
Чаша терпения переполнилась в пятницу.
Я решила устроить праздник, купила говядины, свинины, полдня крутила фарш. Лепила пельмени, маленькие, аккуратные, ушко к ушку.
Получилось три подноса: два я сразу в морозилку сунула, на черный день, а один оставила на столе – присыпала мукой, накрыла полотенцем, чтобы Коле сварить, как придет.
Пошла в душ смыть муку и усталость.
Выхожу, на кухне чисто, полотенце лежит, поднос пустой.
Ни одной пельмешки.
И в коридоре шум, Анна Сергеевна обувается.
— Анна Сергеевна! — голос у меня дрогнул. — А пельмени где?
Она замерла, спина прямая, как палка, не обернулась.
— Я... это... сварила себе немного, попробовать.
— Немного? Там пятьдесят штук было!
— Вкусные Марин, спасибо я пошла, врач велел...
— Ходить, я знаю!
Дверь захлопнулась.
Меня накрыло, это было уже не про еду, а про уважение. Я лепила их три часа! У меня спина отваливается! А она просто сгребла их и понесла этой... Светке-дармоедке!
— Ну всё, — сказала я своему отражению в зеркале. — Шерлок Холмс выходит на тропу войны.
Я накинула куртку прямо поверх домашнего костюма (хорошо хоть штаны приличные, а не пижамные с мишками). Сунула ноги в кроссовки, натянула капюшон.
«Я в аптеку! У меня голова болит!» — крикнула я коту (Коля ещё не вернулся) и выскочила в подъезд.
Свекровь уже вышла из парадного, она шла на удивление бодро для человека, который жалуется на давление. Сумка оттягивала ей плечо, но она пёрла её как танк.
Я держалась метрах в пятидесяти, пряталась за машинами, за кустами сирени (облетевшими и мокрыми). Чувствовала себя полной идиоткой. Взрослая баба, главный бухгалтер, бегает по лужам за пенсионеркой.
Если кто увидит засмеют.
Анна Сергеевна прошла два квартала.
«Сейчас повернет к проспекту, там автобус до Светки», — думала я, но она не повернула, а свернула во дворы. В старый район, где стояли обшарпанные «хрущевки» пятидесятых годов постройки. Там жили в основном старики. Темно, фонари через один работают, лужи по колено.
«Куда её несет? — удивилась я. — Может, она пельмени продает? Бизнес у нее подпольный?».
Мысль была бредовая, но я уже ничему бы не удивилась.
Свекровь подошла к самому облезлому дому, набрала код на домофоне по памяти!. Дверь пискнула, она нырнула в тёмный подъезд.
Я подбежала к двери, успела поймать её доводчик.
Сердце колотилось в горле.
Первый этаж.
Дверь квартиры слева была приоткрыта. Свекровь, видимо, забыла захлопнуть.
Я подошла на цыпочках, заглянула в щель.
Узкий коридор заваленный книгами, в комнате горит тусклая лампа под жёлтым абажуром.
На кровати, укрытая тремя одеялами, лежала старушка.
Она была такая худая, что казалось под одеялом никого нет. Седые волосы, жидкие, как пух одуванчика, разметались по подушке.
Анна Сергеевна, которая лишний раз не улыбнется, сидела рядом на табуретке.
На коленях у неё стоял мой контейнер с пельменями,уже вареными (видимо сварила пока я мылась)
— Ну, Вера Павловна, давай, — голос свекрови звучал непривычно мягко, уговаривающе. Так она даже с внуками не разговаривала. — Открывай ротик, за маму, за папу... Тьфу ты, за здоровье. Смотри, какие хорошие, домашние. Невестка лепила, мяса там много.
Она поднесла ложку ко рту старушки. Та с трудом проглотила.
— Анечка... — прошелестела она. Голос был как сухой лист на ветру. — Спасибо тебе... Вкусно... Как в детстве.
— Вкусно, вкусно. Жуй давай и бульончика хлебни. Я там тебе ещё сыра принесла, порезала мелко, чтоб жевать не больно было и колбаски той, вкусной, помнишь?
— Анечка, ты тратишься... У тебя ж пенсия... Дети заругают...
— Молчи, старая, — беззлобно проворчала моя свекровь, вытирая подбородок старушки салфеткой. — Никто не заругает, у меня сын директор (Коля был начальником смены на заводе, но для неё – директор), невестка банкир ( я бухгалтер). У нас этого гуталину... Ешь давай, тебе силы нужны. Врач сказал, гемоглобин низкий, вот поправишься, пойдем с тобой в парк.
Я стояла в коридоре, вжавшись в вешалку с чьим-то старым пальто.
У меня по щекам текли слезы.
Горячие слезы стыда.
Я вспомнила, как орала на Колю из-за сыра.
Как называла свекровь «мышиным королем».
А она... Носила еду не ленивой дочке, а кормила чужого человека.
Она отрывала от себя, от нас (да, немного воровала, получается), чтобы продлить жизнь этой высохшей женщине, у которой, видимо, никого не осталось.
Половица подо мной предательски скрипнула.
Анна Сергеевна вздрогнула и обернулась.
Увидела меня.
В её глазах плеснул детский испуг испуг.
— Марин? — она выронила ложку, та звякнула о блюдце. — Ты... ты чего здесь? Следила, что ли?
Она встала, загораживая собой кровать.
— Марин, я не ворую... Я... я со своей пенсии тоже покупаю! Просто у меня лекарства дорогие в этом месяце... А Вера Павловна... она одна. Сын у неё в Норильске, пьёт, забыл про мать. Соцработник ходит два раза в неделю, крупы принесет и всё, а ей мясного надо, она ж угасает, Марин!
Она стояла и оправдывалась передо мной за свою доброту.
— Вы меня не ругайте, — продолжала она сбивчиво. — Я с пенсии отдам за пельмени, просто я не успела сварить, а она звонит, говорит — голова кружится, встать не могу...
Я сделала шаг вперед.
Стянула капюшон.
Подошла к ней.
Анна Сергеевна сжалась, ожидая скандала, что я сейчас начну кричать про ипотеку, про цены, про то, что мы не благотворительный фонд.
Я молча взяла из её рук контейнер.
Поставила на тумбочку.
Увидела в углу швабру и ведро.
— Анна Сергеевна, сядьте. У вас спина.
— Что? — она моргнула.
— Сядьте, говорю. Кормите Веру Павловну, а я пол домою и пыль протру, тут дышать нечем.
Я схватила тряпку, наклонилась, чтобы она не видела моих глаз и начала тереть старый, рассохшийся паркет. Я терла его с таким остервенением, будто хотела стереть свою мелочность, жадность и глупые подозрения.
— Марин... — тихо сказала свекровь.
— Кормите мама, остынет же.
Слово «мама» вылетело само, я никогда ее так не называла. Анна Сергеевна или просто «вы».
За спиной стало тихо, потом послышался стук ложки о тарелку.
— Кушай, Вера, кушай, милая. Видишь, помощница пришла, невестка моя. Хорошая она у меня, добрая.
Домой мы шли медленно, дождь кончился, воздух был холодный, пахло мокрым асфальтом и опавшей листвой.
Она молчала всю дорогу и я молчала.
Только у самого подъезда она вдруг остановилась.
— Ты Коле не говори, ладно? — попросила она, глядя себе под ноги.
— Почему?
— Ну... Скажет мать с ума сошла на старости лет, тимуровка выискалась. У вас свои проблемы, ремонты эти, машина... А тут я со своими бабками. Стыдно как-то, обуза я вам.
— Какая же вы обуза? — я взяла её под руку.
Ее рука в шершавой варежке дрогнула, но не вырвалась. Я прижалась к её плечу своим пуховиком.
— Вы не обуза, Анна Сергеевна. Вы... Настоящий человек.
— Да ладно тебе, — буркнула она, шмыгнув носом. — Скажешь тоже, просто жалко её. Она мне химию преподавала в восьмом классе, строгая была, жуть. Двойки ставила, а теперь вот... лежит, маленькая, как воробышек. Если я не приду, кто придет? Никто.
Мы вошли в лифт.
— Мам, — сказала я, глядя на цифры этажей. — Завтра суббота, я суп наваристый сварю куриный, с лапшой и шарлотку испеку мягкую. У неё зубов-то, поди, нет пельмени жевать.
Свекровь посмотрела на меня, в её суровых, вечно прищуренных глазах стояли слезы.
— Спасибо, дочка. Суп она любит.
— И сыра куплю, — добавила я. — Килограмм и колбасы докторской, она мягкая.
— Дорого же, Марин...
— Ничего, прорвемся, Коля перебьется без пива пару раз.
Дома нас встретил муж.
Он сидел на кухне, жевал бутерброд с маслом и смотрел телевизор.
Увидел нас — мокрых, с красными носами, но держащихся под руку.
У меня тушь потекла, у свекрови берет сбился набок.
— О, явились! — хохотнул он. — Гуляки, вы чего такие... зареванные? Поругались по дороге? Мам, ты опять Марину учила жить?
— Нет, Коля, — сказала я, снимая кроссовки. — Мы не ругались, а гуляли.
— Ага, с пустой сумкой? Где продукты-то, мам? Опять птичек кормила?
Свекровь открыла было рот, чтобы привычно огрызнуться, но я её опередила.
— Птичек, Коль. Очень редких птичек из Красной книги и знаешь что?
Я подошла к мужу и обняла его за шею, уткнувшись носом в его пахнущую домом футболку.
— Завтра ты поедешь на рынок, купишь нам курицу и творога. И фруктов мягких, бананов там, персиков.
— Зачем? — удивился он. — Мы же экономим, у меня резина...
— Резина подождет, а совесть нет.
Коля посмотрел на меня, потом на маму, которая тихо вешала пальто, стараясь не греметь вешалкой. Он ничего не понял, но увидел мои глаза. И он, мой добрый, простой Коля, вдруг кивнул.
— Ладно, куплю раз надо. Вы только это... не плачьте больше. А то сырость разводите, и так дождь на улице.
Вечером мы пили чай.
Свекровь впервые за пять лет не ушла к себе в комнату, а осталась с нами. Сидела, грела руки о чашку и рассказывала, как Вера Павловна однажды поставила ей двойку за то, что она перепутала валентность железа.
— Представляешь, Марин? Валентность! А теперь она даже не помнит, какой сегодня год, но вкус пельменей помнит.
— Вкус любви помнит, — поправила я. — Это единственное, что не забывается.
Я смотрела на них и думала: мы часто ищем воров, которые крадут нашу колбасу. А на самом деле, мы крадем сами у себя возможность быть людьми.
Один кусочек сыра может спасти чью-то веру в человечество. И это, пожалуй, самая выгодная инвестиция в мире, даже при ставке в двадцать процентов годовых.
Добрая история: