— Алин, ты чего застыла? Чайник сейчас в космос улетит, свистит же! — Виктор, мой муж, заглянул на кухню, почесывая живот сквозь футболку с надписью «Лучший рыболов» (хотя рыбу он видел только в виде сушеной воблы к пиву).
Я стояла у окна и смотрела на экран телефона. Строчка в банковском приложении перечеркивала все мои планы на лето, на ремонт в ванной и, возможно, на счастливую семейную жизнь.
«Перевод клиенту Марина В. — 35 000 руб. Сообщение: "На аренду, сестренка, прорвёмся!"».
Это был не первый перевод. Я пролистала историю за год: тридцать тысяч, двадцать пять, сорок... За год мой муж, который ворчал, что сыр подорожал на пятьдесят рублей, перевёл своей сестре почти полмиллиона.
Я выключила газ, свист прекратился, но в ушах продолжало шуметь.
— Витя, — сказала я, не оборачиваясь. — А что, Марина переехала в пентхаус? Или она арендует Лувр под свои картины?
Виктор замер, я спиной чувствовала, как он напрягся.
— Ты о чём, Алин?
— О тридцати пяти тысячах, Витя, которые улетели вчера. И о тех сорока в прошлом месяце. Мы три года на море не были. Я сапоги зимние в ремонт ношу, потому что новые жаба душит купить. А ты... ты спонсируешь этот кружок «Очeмелые ручки»?!
Виктор вздохнул и сел на табуретку. Вид у него был виноватый, но упрямый.
— Алин, ну не начинай. Ей трудно сейчас. Студия – это её шанс, не может она дома писать — там дети, шум, вдохновения нет.
— Вдохновения?! — я развернулась так резко, что с подоконника упало полотенце. — Витя, ей тридцать два года! Она ищет себя с двадцати! То она фотограф, то визажист, теперь вот художница. А мы с тобой кто? Меценаты? Фонд поддержки непризнанных гениев?
— Она моя сестра. Я обещал отцу, что буду присматривать. Она вот-вот раскрутится...
— «Вот-вот» длится уже вечность! — на глаза навернулись слезы обиды. — Или ты прекращаешь это спонсорство, и мы начинаем жить для себя, или... или я уезжаю к маме. Я устала, Витя. Я не ломовая лошадь, чтобы тянуть наш быт, пока ты играешь в доброго брата за наш счёт.
Виктор молча смотрел в пол. Выбор он сделал не в мою пользу.
Я собирала вещи не как в кино – швыряя одежду в чемодан, а методично, как складывают осколки разбитой жизни. Мама встретила меня с пониманием и валокордином.
— Ох, дочка... Мужики — они же как дети, им надо быть героями. Вот он и геройствует перед сестрой. А то, что жена в штопаных колготках ходит — этого он не видит.
Неделя прошла в тумане. Я ходила на работу, сводила дебет с кредитом, а вечером выла в подушку на старом диване в маминой двушке. Виктор звонил пару раз, я не брала трубку.
А потом грянул гром, не фигуральный, а медицинский.
Это случилось в четверг.
Мама с утра жаловалась на голову, списывала на погоду. Вечером я нашла её на полу в коридоре, инсульт.
Скорая, мигалки, приемный покой, запах хлорки и беды.
Дежурный нейрохирург, молодой, уставший парень с красными глазами, посмотрел снимки КТ и вышел ко мне в коридор.
— Ситуация сложная. Обширная гематома. Нужно оперировать срочно, счет идет на часы.
— Делайте! — крикнула я. — Конечно, делайте!
Доктор потер переносицу и понизил голос:
— Послушайте меня внимательно. Мы можем прооперировать прямо сейчас по ОМС — сделать трепанацию черепа, удалить гематому открытым способом. Но маме вашей не двадцать лет, сосуды хрупкие. Риски огромные: может не проснуться или остаться глубоким инвалидом.
— А есть варианты? — у меня пересохло в горле.
— Есть эндоваскулярный метод, через бедро, без вскрытия черепа. Шансы на полное восстановление в разы выше. Но... — он тяжело вздохнул. — Конец года, Федеральные квоты на расходные материалы выбраны. Сами микроспирали и сетки импортные, дорогие. В наличии только в коммерческом резерве больницы.
— Сколько? — спросила я.
— Комплект под её случай — около пятисот пятидесяти тысяч. Оплатить нужно сейчас, чтобы мы могли взять их со склада под отчет. У нас есть часа два-три на предоперационную подготовку, решайте.
Пятьсот пятьдесят тысяч, цена нормальной жизни.
У меня на карте было пятьдесят. Остальное — на нашем с Виктором общем накопительном счёте.
Я открыла приложение банка, дрожащими пальцами попыталась оформить кредит. Отказ.
«Высокая кредитная нагрузка» (ипотека же!).
Позвонила подругам — ни у кого нет такой суммы сразу.
В контактах светилось «Муж».
Гордость кричала: «Не звони! Он предал тебя!». Страх шептал: «Звони, дура, мама станет овощем».
Я нажала вызов.
— Алло? Алин? — голос Виктора был настороженным. — Ты решила вернуться?
— Витя... — я не узнала свой голос. — Маме плохо, инсульт. Нужна срочная операция, платные расходники, иначе она не выкарабкается.
— Господи... — выдохнул он. — Сколько?
— Пятьсот пятьдесят. Витя, переведи мне всё, что на накопительном. Мы же машину хотели... Я умоляю.
В трубке повисла тишина. Тяжелая, страшная.
— Витя?
— Алин... — голос мужа дрогнул. — Нет там пятисот.
— Как нет? Там же было почти шестьсот!
— Я... вчера всё снял и перевел Марине. Оплатил аренду за полгода вперед и дал денег на организацию выставки, чтобы она не просила больше. Там тысяч тридцать осталось...
Мир качнулся, лампа в коридоре мигнула и, кажется, погасла навсегда.
— Ты... — прошептала я. — Ты отдал всё на краски? Когда моя мать умирает?
— Я же не знал! — закричал он. — Алин, я сейчас что-нибудь придумаю! Я в МФО попробую, у мужиков займу!
— Пошел ты, — сказала я тихо.
Это был конец, денег нет, мама там, за дверью. А мой муж оплатил «творческий путь» сестры. Я ненавидела их обоих так сильно, что темнело в глазах.
Прошло полтора часа.
Врач вышел снова.
— Девушка, времени мало, мы готовим операционную под открытую трепанацию. Вы не нашли средства?
Подняла на него пустые глаза.
— Нет, у меня нет. Делайте... что можете. — Я понимала, что подписываю приговор.
Вдруг входная дверь отделения распахнулась с грохотом.
По коридору, тяжело дыша, бежала золовка Марина.
Та самая «воздушная фея», сейчас она выглядела как строитель после тяжелой смены: забрызганный краской рабочий комбинезон, волосы в небрежном пучке, на носу пятно синей краски.
Она увидела меня и кинулась навстречу.
— Алина! Успела?
Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова, ярость застряла в горле.
— Где врач? — рявкнула она.
— Я врач, — доктор обернулся.
Марина подскочила к нему, доставая из кармана комбинезона мятую пачку документов и банковскую выписку.
— Вот! Я только что внизу, в платной кассе всё внесла! Пятьсот пятьдесят тысяч за расходные материалы для Елены Сергеевны, вот чек и договор!
Врач взял бумаги, быстро пробежал глазами.
— Вижу, прошла оплата. — Он кивнул медсестре. — Звони в блок, пусть берут эндоваскулярный набор, готовность десять минут!
И убежал.
Марина выдохнула и осела на пластиковый стул.
Я смотрела на чек в её руках, потом на неё.
— Откуда? — хрипло спросила я. — Ты же... Витя сказал, он тебе всё отдал.
Марина вытерла лицо рукавом, размазывая краску по щеке.
— Витя отдал, спасибо ему, без него я бы не вытянула аренду. Но эти деньги... — она кивнула на дверь кассы. — Это не Витины.
— А чьи? Ты банк ограбила?
Она усмехнулась, доставая влажную салфетку.
— Почти, я коллекцию продала. "Индустриальный цикл". Три года писала, берегла для выставки в Москве, там куратор уже место забронировал.
— Продала? За час?
— Заказчик давно просил, олигарх местный, ему офис оформлять. Он предлагал частями, торговался, а тут Витя позвонил... — она сглотнула. — Говорит: «Маринка, я беду натворил, тёща умирает, а денег нет, Алина меня не простит».
Она посмотрела на меня с какой-то крестьянской решимостью.
— Я этому заказчику набрала. Говорю: забирай всё прямо сейчас, но кэш мне на руки немедленно. Повезло, что у него в офисе сейф был, он сам меня сюда и подбросил, вон его машина у ворот стоит.
Я сидела, открыв рот.
— Но... это же твоя мечта: выставка, Москва.
— Да хрен с ней, с Москвой, — Марина махнула рукой. — Нарисую ещё, руки-то на месте.
А Елену Сергеевну не нарисуешь заново. Она у тебя хорошая, пирожками меня кормила, когда я студенткой была голодной.
В этот момент в коридор влетел Виктор. Взъерошенный, бледный. Увидел Марину в краске, меня с красными глазами.
— Успели? — выдохнул он.
— Успели, — сказала Марина. — Оперируют.
Я смотрела на мужа, который готов был влезть в долги. На золовку, которая отдала свою мечту, спасая мою мать. И чувствовала, как жгучий стыд заливает меня с головой, я ведь считала её паразитом, а она...
Операция шла два часа.
Мы сидели в коридоре втроём, пили ужасный кофе из автомата. Марина рассказывала, как торговалась с заказчиком:
— Он мне: «Скидывай двадцать процентов за срочность», а я ему: «Иван Петрович, у вас совесть есть? У меня там вопрос жизни», он проникся.
Она показала мне фото своих работ в телефоне. Я ожидала увидеть какие-нибудь кляксы. Но там были, странные, завораживающие картины: заводы, трубы, геометрия города. Это было красиво и действительно стоило денег.
— Витя не просто так верил, — вдруг сказала Марина, поймав мой взгляд. — Алин, ты прости его. Я ему сказала: как раскручусь, все верну с процентами.
Врач вышел под утро.
— Всё прошло штатно. Гематому убрали, сосуд закрыли. Прогноз благоприятный, через неделю будет бегать.
Мы втроем обнялись прямо там, в коридоре. Я прижалась к грязному комбинезону Марины и заплакала.
— Спасибо, — шептала я. — Прости меня, я думала...
— Забей, — хмыкнула она, неуклюже похлопывая меня по спине. — Мы ж семья. У своих не крысят.
Через месяц мы забрали маму домой. Она ещё немного шепелявила, но врачи обещали полное восстановление.
Вечером мы сидели на кухне: я, Виктор и Марина.
— Ну что, инвесторы, — золовка положила на стол толстый конверт. — Это остаток от гонорара. Иван Петрович в восторге от картин, заказал ещё роспись стен в холле и аванс дал.
— Не возьму, — сказал Виктор.
— Возьмёшь, — твёрдо сказала Марина. — Это дивиденды. Алина, бери. Купите путёвку маме в санаторий, а сами — на море. Вы заслужили.
Я взяла конверт, посмотрела на мужа.
— Знаешь, Вить, — сказала я. — А ты у меня стратег.
— Я? — удивился он.
— Ты. Правильно инвестировал.
— В картины?
— В людей.
Марина рассмеялась, откусывая яблоко.
— Ой, да ладно вам пафос разводить. Кстати, Алин, я там в коридоре посмотрела... у вас обои скучные, бежевые. Может, распишем? У меня осталась краска — небесный голубой.
Я посмотрела на наши стены.
— А давай, — махнула я рукой. — Рисуй, художник. Только чур, чтобы маме понравилось.
Деньги – это бумага: сегодня есть, завтра нет. А вот семья, которая готова продать дело всей жизни ради твоих близких — это валюта, которая не подвержена инфляции.
И да, на море мы всё-таки поехали. Все вместе. Даже Марину взяли — она там полпляжа перерисовала, и теперь у нас очередь из туристов на портреты. Кажется, наши инвестиции продолжают работать.
Добрая история: